Вошедшие в короткие списки групп «Сердце» и «Разум»
Татьяна Спиркина (Дом двенадцати ветров)
Ольга Гуляева
Подборки текстов
Пой над рекою — ветром, кричи пресветло,
Зверьим серебряным звоном бросай браслеты,
Искорки жги-разжигай, говори-причётывай:
Стрелы небесные заревом перечëркнуты.
Звёзды уходят с неба за край лица.
А на непетого всякий дурак
поза-
рится.
Может, тебя услышат, а может, вспомнят.
Вой до остаточных хрипов, до ненцев с коми,
Требуй у тёмного купола — сечи, встречи.
Плачь по нему по-кукушьи и человечьи.
Может, он где-то в ельнике, может, в доме,
Может, его кошмарами с кровью кормят,
Связан ли, с вязом ли, к цели летел — к тому ли?
Может, он жив. Но скорее, конечно,
у̶м̶е̶р̶.
м̶о̶ж̶е̶т̶,̶ ̶о̶н̶ ̶п̶л̶е̶н̶н̶ы̶й̶,̶ ̶а̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶,̶ ̶у̶б̶и̶т̶,̶ ̶с̶т̶р̶е̶н̶о̶ж̶е̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶м̶о̶ж̶е̶...
В общем, добавить тут нечего, коль без лести.
Шёпот шатается в горницах и у лестниц,
Что удаётся услышать — звучит коряво.
Копья и стрелы, затмение
рядом —
ядом.
В сени доходит только дурная слава.
Пой его, зéгзица. Жги её,
Ярославна.
«...невидим стал и оберегаем рукою божиею»*
Я так боюсь, что и сам превращаюсь в месиво.
Мне не-ве-се-ло.
Колокол
Бьёт по мне
Со дна озера.
И зовёт.
Пыль озёрную,
Плевла с зёрнами
Достаёт,
Баламутит ум, и я думаю:
Был ли у?..
Был ли ну...
Не бывал.
Плевла с зёрнами
Доставал,
А тебя,
Фолиантовую,
Не нашёл.
(Хорошо ли?
Не-хо-ро-шо.)
Гул в метро
От сидячих мест
Подозрительно сильно
Смахивает
На благовест.
Глаза — ввысь.
А там
Над вагонами поездов
Плывут рыбы
Со скатным жемчугом.
Весь остов
У вагонных стоп
Резным узорочьем,
Цветом волчиим,
Снежной ягодой,
Птицей-лыбедью
Выведен.
Я
За поручень —
И внутри
Что-то древнее
Говорит.
Пассажиры,
Подозрительно сильно
Похожие на святых:
Взгляд —
Что удар под дых.
Дальше, говорят,
Китеж.
А ты
Выйдешь ли?
.
.
.
Выйдешь?
* «Китежский летописец»
Ключ для завода, ноженьки — на крючок.
Из шестерёнок рождается дурачок.
Бог его клеит большими железными пальцами.
Только бы не копаться.
Щëлк — приходит в движение механизм.
Дурачок ахает, тут же падает вниз.
Заводы, фабрики, прочая машинерия.
Линии производства гудят-везут.
Станции: «Школа», «Близкие», «Институт».
Пар, гудки производственные. Шипение.
Давит на плечи тяжёлый железный пресс:
«Времени, дурачок, у тебя в обрез.
Шестерёнка в груди потихоньку вращает лопасти,
А когда становится больно — она лопается.
У тебя — ты не знал? — неправильное устройство.
Слишком тонкий ты. Слишком добрый ты.
Слишком постный.
Такие, как ты, ломаются по пути,
А потому — за никчёмность — идут в утиль».
Звёзды перед глазами пускаются в пляс.
Лязг.
В корпусе — напряжение всех пружин.
Дурачок не понимает, как с этим жить.
Дурачку страшно — до скрипа, до гипертонуса,
Ослепительных искр, тряски стального корпуса.
Страшно вставать, по утрам заливать в себя масло.
Шестерёнка лопнет, мотор развалится.
Всё погаснет.
Дурачок не может как-нибудь успокоиться,
Он роняет коробки, ломается,
скоропортится...
А потому на заводе рискует всем —
Не способен работать 24 на 7.
Не способен работать, словно бы он из мяса,
Словно ему нужно что-то, кроме машинного масла.
У дурачка не бывает другой беды:
Он боится утилизации в цивилизации
За труды.
Странно бояться так существу из стали.
Что же с ним станется, если его не станет?
Шестерёнка скрипит, задевает пружины с кольцами.
Дурачок по ночам в жёсткий корпус подушки молится:
«Ничего не умею, ни драться, ни грузы взвешивать,
Только писать могу как больной и бешеный,
Затыкаю словами брешь, как дефекты пломбами.
Только тогда и кажется, что не сломан я.
Господи, я дурак, я последний шут,
Но скрипит шестерёнка — я больше не вывожу.
Не спасают ни притчи, ни россказни Далай-ламовы.
Об одном лишь прошу —
Почини меня.
Не доламывай».
Зверьим серебряным звоном бросай браслеты,
Искорки жги-разжигай, говори-причётывай:
Стрелы небесные заревом перечëркнуты.
Звёзды уходят с неба за край лица.
А на непетого всякий дурак
поза-
рится.
Может, тебя услышат, а может, вспомнят.
Вой до остаточных хрипов, до ненцев с коми,
Требуй у тёмного купола — сечи, встречи.
Плачь по нему по-кукушьи и человечьи.
Может, он где-то в ельнике, может, в доме,
Может, его кошмарами с кровью кормят,
Связан ли, с вязом ли, к цели летел — к тому ли?
Может, он жив. Но скорее, конечно,
у̶м̶е̶р̶.
м̶о̶ж̶е̶т̶,̶ ̶о̶н̶ ̶п̶л̶е̶н̶н̶ы̶й̶,̶ ̶а̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶,̶ ̶у̶б̶и̶т̶,̶ ̶с̶т̶р̶е̶н̶о̶ж̶е̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶,̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶о̶н̶ ̶м̶о̶ж̶е̶т̶ ̶м̶о̶ж̶е̶...
В общем, добавить тут нечего, коль без лести.
Шёпот шатается в горницах и у лестниц,
Что удаётся услышать — звучит коряво.
Копья и стрелы, затмение
рядом —
ядом.
В сени доходит только дурная слава.
Пой его, зéгзица. Жги её,
Ярославна.
«...невидим стал и оберегаем рукою божиею»*
Я так боюсь, что и сам превращаюсь в месиво.
Мне не-ве-се-ло.
Колокол
Бьёт по мне
Со дна озера.
И зовёт.
Пыль озёрную,
Плевла с зёрнами
Достаёт,
Баламутит ум, и я думаю:
Был ли у?..
Был ли ну...
Не бывал.
Плевла с зёрнами
Доставал,
А тебя,
Фолиантовую,
Не нашёл.
(Хорошо ли?
Не-хо-ро-шо.)
Гул в метро
От сидячих мест
Подозрительно сильно
Смахивает
На благовест.
Глаза — ввысь.
А там
Над вагонами поездов
Плывут рыбы
Со скатным жемчугом.
Весь остов
У вагонных стоп
Резным узорочьем,
Цветом волчиим,
Снежной ягодой,
Птицей-лыбедью
Выведен.
Я
За поручень —
И внутри
Что-то древнее
Говорит.
Пассажиры,
Подозрительно сильно
Похожие на святых:
Взгляд —
Что удар под дых.
Дальше, говорят,
Китеж.
А ты
Выйдешь ли?
.
.
.
Выйдешь?
* «Китежский летописец»
Ключ для завода, ноженьки — на крючок.
Из шестерёнок рождается дурачок.
Бог его клеит большими железными пальцами.
Только бы не копаться.
Щëлк — приходит в движение механизм.
Дурачок ахает, тут же падает вниз.
Заводы, фабрики, прочая машинерия.
Линии производства гудят-везут.
Станции: «Школа», «Близкие», «Институт».
Пар, гудки производственные. Шипение.
Давит на плечи тяжёлый железный пресс:
«Времени, дурачок, у тебя в обрез.
Шестерёнка в груди потихоньку вращает лопасти,
А когда становится больно — она лопается.
У тебя — ты не знал? — неправильное устройство.
Слишком тонкий ты. Слишком добрый ты.
Слишком постный.
Такие, как ты, ломаются по пути,
А потому — за никчёмность — идут в утиль».
Звёзды перед глазами пускаются в пляс.
Лязг.
В корпусе — напряжение всех пружин.
Дурачок не понимает, как с этим жить.
Дурачку страшно — до скрипа, до гипертонуса,
Ослепительных искр, тряски стального корпуса.
Страшно вставать, по утрам заливать в себя масло.
Шестерёнка лопнет, мотор развалится.
Всё погаснет.
Дурачок не может как-нибудь успокоиться,
Он роняет коробки, ломается,
скоропортится...
А потому на заводе рискует всем —
Не способен работать 24 на 7.
Не способен работать, словно бы он из мяса,
Словно ему нужно что-то, кроме машинного масла.
У дурачка не бывает другой беды:
Он боится утилизации в цивилизации
За труды.
Странно бояться так существу из стали.
Что же с ним станется, если его не станет?
Шестерёнка скрипит, задевает пружины с кольцами.
Дурачок по ночам в жёсткий корпус подушки молится:
«Ничего не умею, ни драться, ни грузы взвешивать,
Только писать могу как больной и бешеный,
Затыкаю словами брешь, как дефекты пломбами.
Только тогда и кажется, что не сломан я.
Господи, я дурак, я последний шут,
Но скрипит шестерёнка — я больше не вывожу.
Не спасают ни притчи, ни россказни Далай-ламовы.
Об одном лишь прошу —
Почини меня.
Не доламывай».
***
Солнце мясистое в облаке – Бога эго,
Ледяным пылающее огнём.
Это не чьи-то следы на дороге, это
Ангел цитирует бёдра Катрин Денёв,
Той, наряду с бессмертием у которой
Умные выразительные глаза.
Кто-то в меня встроил геном Ньютона,
Но про дальнейшие действия не сказал.
Видишь ли, ангел, знаешь ли, бедный ангел,
Я понимаю, всех вас пересчитав:
Это не снег – это стареющая миллениалка
«Господи, – шепчет, – храни моего кота».
Господи, в мире подлунном полно диковин,
Но посмотри же, Господи, на меня:
Я целый день извлекаю квадратный корень
Из головы сферического коня.
Корень квадратный упрямится как ребёнок,
бёдра Катрин спят в пустоте густой;
Ангел цитирует дробные эти бёдра
За запятой.
***
Высотный дом, широкий белый Иордан –
В нём подо льдом святится тёмная вода.
Воткнуться в льды и выгрызать из них глоток
Живой воды его притоков и проток.
Морозных губ в пространстве гулком дивный звон –
На берегу, почти на льду, она и он.
Он и она всё понимают о любви,
Их имена вбивает мир в поисковик.
Вот он нашёл – и тех, кто жив, и тех, кто мёртв
Так хорошо от их светящихся имён –
Парят, дымят, но белоснежный Иордан
Уносит мя к железным рекам, к поездам,
И, вместе с тем, столь ощутимый святый дух,
Пургой взлетев, возносит мя на виадук –
Под ним состав, и мчится мир, духовно нищ,
Внутри него – тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ.
Жужжат, смешны, снежинки, я краду одну;
Здесь нет войны, но поезд едет на войну.
А я туда, где Иисус и Иоанн
По пояс входят в ледовитый Иордан.
Старушка в шали, хоть её убей –
за гаражами кормит голубей.
Лётчики
Над цветочным и чуть-чуть над «Винами», с южной стороны, где вечно свет,
Я умру на улице Вавилова через сто прекрасных долгих лет.
Я умру под песню «Небо Лондона» в стрёмном умиральном феврале
В сталинке с добротными колоннами через сто прекрасных долгих лет.
Как цветок в моём сосуде лёгочном этот дом, чудесный милый дом.
Этот дом построили для лётчиков в тыща девятьсот тридцать седьмом
Снится, как велась работа адова, как курить ходили на балкон,
Как таскали девок авиаторы в комнату с высоким потолком.
В этом доме как в ковчеге Ноевом жизни человеческие шли.
Лётчики. На них не экономили ни любви, ни неба, ни земли.
Форма их, в особенности летняя, изумляла. Я ведь, разве нет –
Лётчица не в первом поколении, так как папа лётчик был и дед.
Малость трепеща и носом хлюпая, думая о времени о том,
Я, по горло сытая халупами, захожу в чудесный этот дом.
В сталинку на улице Вавилова входят и котёнок, и щенок.
Здесь я буду сказочно счастливая, если не приедет «воронок».
Но о нём пока не слишком думаю – небо – из окошка лучший вид.
Ангел Валентина Гризодубова защитит, спасёт и сохранит.
В этом доме умирать не хочется, в этом доме смерти нет как нет.
Если умереть, то только лётчицей. Через сто прекрасных долгих лет.
***
На тот момент, когда рассеялась тоска
И вышли ящерицы к солнцу из-под хост,
По небу мчались комариные войска
И корабли инопланетных пароходств.
Их было много, но не каждый капитан
Был больше даже самой маленькой травы.
Илья пророк на колеснице грохотал,
Под этот звук рождались маленькие Львы.
И, глядя в мокрую распахнутую синь,
В её печаль и в беспрестанную любовь,
Я так хотела, но не смела попросить
Насущных рыб и нескончаемых хлебов.
И ящерицын сам собой отпавший хвост
И флокс набравший нежной пышности едва,
Благоухающий, не страшен был и прост
Как переход живой материи в слова.
Но Львы рождались, и под их весёлый рык
На колеснице грохотал Илья пророк.
По небу мчались косяки насущных рыб
И вереницы нескончаемых даров.
На небе было чуть прохладно и светло,
И переход уже казался чуть светлей –
Не ощутим, как переход от моря слов
До пуха ангелов, упавших с кораблей.
***
На ярмарке, наверное в раю,
Я книги продаю.
Не знаю, для кого они, зачем,
Но все торгуют, все стоят кто с чем:
Кто с тканями, кто с пивом, кто с медами,
Кто с дерева познания плодами,
И я стою в раю одна из них,
Со стопкой книг, с большой коробкой книг
Бумажных ярких новеньких изданий.
Цена? А что цена. Ну, предположим,
Живых дешевле, не живых дороже.
В раю любая книга бы смотрелась
Как библиографическая редкость,
Туда плохие книги не пускают,
Их в ад везут, коробками, мешками.
Когда я встану с книгами в раю,
Ты продавай мою по косарю,
Смотри на покупателей с любовью
И не предупреждай, что будет больно.
***
Мифы, легенды, культура, в которой привык.
Рыцари падают снегом из гнёзд родовых,
Ангел сияющ, и Бог, как всегда, одинок,
Скачет под Богом весёлый конёк-горбунок.
Ангел взлетает, культура сжимается до
Образа Лота в классическом чёрном пальто.
Дочери Лота и сам непосредственно Лот
Молча шагают, и взгляд упирается в лёд.
Мифы, легенды, сжимаясь, становятся им –
Запахом крови над запахом свежих руин.
Смог за спиной, нескончаемый ангельский смог.
Ты королева облезлых хрущёвских домов,
Так уходи, убирайся отсюда скорей,
Скоро ты будешь одна из его дочерей.
Выкрикни в небо: о, мой человеческий род,
Я подарю тебе свежую розу ветров.
Бледная, нервная, злая, продрогшая вся,
Не оборачивайся.
Солнце мясистое в облаке – Бога эго,
Ледяным пылающее огнём.
Это не чьи-то следы на дороге, это
Ангел цитирует бёдра Катрин Денёв,
Той, наряду с бессмертием у которой
Умные выразительные глаза.
Кто-то в меня встроил геном Ньютона,
Но про дальнейшие действия не сказал.
Видишь ли, ангел, знаешь ли, бедный ангел,
Я понимаю, всех вас пересчитав:
Это не снег – это стареющая миллениалка
«Господи, – шепчет, – храни моего кота».
Господи, в мире подлунном полно диковин,
Но посмотри же, Господи, на меня:
Я целый день извлекаю квадратный корень
Из головы сферического коня.
Корень квадратный упрямится как ребёнок,
бёдра Катрин спят в пустоте густой;
Ангел цитирует дробные эти бёдра
За запятой.
***
Высотный дом, широкий белый Иордан –
В нём подо льдом святится тёмная вода.
Воткнуться в льды и выгрызать из них глоток
Живой воды его притоков и проток.
Морозных губ в пространстве гулком дивный звон –
На берегу, почти на льду, она и он.
Он и она всё понимают о любви,
Их имена вбивает мир в поисковик.
Вот он нашёл – и тех, кто жив, и тех, кто мёртв
Так хорошо от их светящихся имён –
Парят, дымят, но белоснежный Иордан
Уносит мя к железным рекам, к поездам,
И, вместе с тем, столь ощутимый святый дух,
Пургой взлетев, возносит мя на виадук –
Под ним состав, и мчится мир, духовно нищ,
Внутри него – тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ-тыдыщ.
Жужжат, смешны, снежинки, я краду одну;
Здесь нет войны, но поезд едет на войну.
А я туда, где Иисус и Иоанн
По пояс входят в ледовитый Иордан.
Старушка в шали, хоть её убей –
за гаражами кормит голубей.
Лётчики
Над цветочным и чуть-чуть над «Винами», с южной стороны, где вечно свет,
Я умру на улице Вавилова через сто прекрасных долгих лет.
Я умру под песню «Небо Лондона» в стрёмном умиральном феврале
В сталинке с добротными колоннами через сто прекрасных долгих лет.
Как цветок в моём сосуде лёгочном этот дом, чудесный милый дом.
Этот дом построили для лётчиков в тыща девятьсот тридцать седьмом
Снится, как велась работа адова, как курить ходили на балкон,
Как таскали девок авиаторы в комнату с высоким потолком.
В этом доме как в ковчеге Ноевом жизни человеческие шли.
Лётчики. На них не экономили ни любви, ни неба, ни земли.
Форма их, в особенности летняя, изумляла. Я ведь, разве нет –
Лётчица не в первом поколении, так как папа лётчик был и дед.
Малость трепеща и носом хлюпая, думая о времени о том,
Я, по горло сытая халупами, захожу в чудесный этот дом.
В сталинку на улице Вавилова входят и котёнок, и щенок.
Здесь я буду сказочно счастливая, если не приедет «воронок».
Но о нём пока не слишком думаю – небо – из окошка лучший вид.
Ангел Валентина Гризодубова защитит, спасёт и сохранит.
В этом доме умирать не хочется, в этом доме смерти нет как нет.
Если умереть, то только лётчицей. Через сто прекрасных долгих лет.
***
На тот момент, когда рассеялась тоска
И вышли ящерицы к солнцу из-под хост,
По небу мчались комариные войска
И корабли инопланетных пароходств.
Их было много, но не каждый капитан
Был больше даже самой маленькой травы.
Илья пророк на колеснице грохотал,
Под этот звук рождались маленькие Львы.
И, глядя в мокрую распахнутую синь,
В её печаль и в беспрестанную любовь,
Я так хотела, но не смела попросить
Насущных рыб и нескончаемых хлебов.
И ящерицын сам собой отпавший хвост
И флокс набравший нежной пышности едва,
Благоухающий, не страшен был и прост
Как переход живой материи в слова.
Но Львы рождались, и под их весёлый рык
На колеснице грохотал Илья пророк.
По небу мчались косяки насущных рыб
И вереницы нескончаемых даров.
На небе было чуть прохладно и светло,
И переход уже казался чуть светлей –
Не ощутим, как переход от моря слов
До пуха ангелов, упавших с кораблей.
***
На ярмарке, наверное в раю,
Я книги продаю.
Не знаю, для кого они, зачем,
Но все торгуют, все стоят кто с чем:
Кто с тканями, кто с пивом, кто с медами,
Кто с дерева познания плодами,
И я стою в раю одна из них,
Со стопкой книг, с большой коробкой книг
Бумажных ярких новеньких изданий.
Цена? А что цена. Ну, предположим,
Живых дешевле, не живых дороже.
В раю любая книга бы смотрелась
Как библиографическая редкость,
Туда плохие книги не пускают,
Их в ад везут, коробками, мешками.
Когда я встану с книгами в раю,
Ты продавай мою по косарю,
Смотри на покупателей с любовью
И не предупреждай, что будет больно.
***
Мифы, легенды, культура, в которой привык.
Рыцари падают снегом из гнёзд родовых,
Ангел сияющ, и Бог, как всегда, одинок,
Скачет под Богом весёлый конёк-горбунок.
Ангел взлетает, культура сжимается до
Образа Лота в классическом чёрном пальто.
Дочери Лота и сам непосредственно Лот
Молча шагают, и взгляд упирается в лёд.
Мифы, легенды, сжимаясь, становятся им –
Запахом крови над запахом свежих руин.
Смог за спиной, нескончаемый ангельский смог.
Ты королева облезлых хрущёвских домов,
Так уходи, убирайся отсюда скорей,
Скоро ты будешь одна из его дочерей.
Выкрикни в небо: о, мой человеческий род,
Я подарю тебе свежую розу ветров.
Бледная, нервная, злая, продрогшая вся,
Не оборачивайся.
Вошедшие в короткий список группы
«Сердце»
Ника Борсэ
Дарья Филитова
Ренарт Фасхутдинов
Владимир Кузнецов
Егор Другов
аня (дикая) больдт
Подборки текстов
1
хлипкий для этих мест телег и колодцев
бабка не выдаст майор не съест думай сам
в душном сарае под тяжестью колеса
снится
и снится
и снится
косматое солнце
дышится через раз
зацветает сирень
в узкую щель не протиснуться даже на выдохе
милостиво перекрестивши изломы и вывихи
кончился день
толку теперь корячиться и кричать
сиднем сиди до скончания судной ночи
или притихнув вслушивайся в пророчества
призрачного сверчка
2
в никарагуа ночь остывает красивым трупом
налакавшимся загодя розовым флёр де кана
до чего было глупо поверить шестёрке кубков
и хуярить по встречной под ливин ла вида лока
или всплыть в бирюлёво под михаила круга
на засвеченной хате знакомого растамана
с погонялом окак
ветер северный треплет иссиня-белые флаги
от прибрежной косы до моей бельевой верёвки
десять тысяч фартовых партий на папиросы
тяжкий груз и понурая ты смуглолицей гуапа
мы однажды поедем в ниццу из никарагуа
или просто дойдем пешком до моей пятёрки
на обратной хряпнем
флёр де кана подсветит скулы янтарно-красным
заморгает фонарь и затянет в кромешный черный
бирюлевскую зиму фонарь михаила круга
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
а потом зажует и выплюнет на повторе
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
и меня
с запрокинутой головой
3
камера мотор начали
крупный план переходит в общий
четвертуй меня, выворачивай
в ближайшей роще
то ли буковой, то ли тисовой
be as real as possible please
зови меня просто лиз
или проще
ещё проще
проще звука твоего затвора
лишь хлопушка гаркнет гнусаво
моё тело как павший город
заверни его в саван
или что там у тебя? куртка?
ты выглядишь так круто
прости что я такая хрупкая
может заново?
начни заново
а камера вовсю пишет, слышишь ее шум?
о траву вытри сапог брезгливо
присмотрись: я ещё дышу?
я красивая?
красивая но слегка измятая
красивая ты в этом не виноват
красивая стоп снято
красивая
красивая
4
привязав швартовы батя смеется россыпью
с головой занырнувши в бескрайнюю белую простынь
обнаружив последний необитаемый остров
притворяется мертвецом
в приоткрытую форточку ломятся ушлые осы
прожужжали все уши кого и когда выносят
то ли знают отца то ли просто
скорее просто
говорят приоткройте лицо
открываем
горячее солнце плывет квадратом
по лицу по ковру под сервантом и над сервантом
утопает внутри лакированного гиганта
умножающего на два
два окна две душисто цветущие розовым вишни
две соседки взглянули перекрестились и вышли
отразившись едва-едва
сносят бережно в лодке
отплытие полвторого
за бортом полстакана водки тарелка плова
отвязав швартовы батя смеется снова
поцелуем на лбу
постояв напоследок под ароматными вишнями
здесь и осы летящие следом уже не лишние
облепили как улей бордовую крышку и
проникают вглубь
5
устаканиться в кракове зимовать
до полудня до сумерек до кровати
бережёного бог улетает в оттавский паб
я достану из смертного только льняное платье
буду плакать
в рукав
голубиная почта заканчивается на оч
на карманные стикеры каллиграфичный почерк
говорят там в оттаве отличный стаф
если хочешь возьми и меня туда
если хочешь
оставь
водолазу с четвертого по кликухе ком си ком са
или псу приученному лизать
это давеча он в оттаве слизал луну
потому я не помню ее убывающих глаз
я совсем не помню твои глаза
ну
всё ты помнишь до левой лопатки одна ладонь
до виска безжизненное плато
арапахо каманчи кри поверни направо
и смотри в промежности этих гор
н а к о н е ц т о
моя
и твоя
оттава
6
пролеты падика замоскворечной впадиной
бездонностью родной земли
утянут вниз за так за христа ради
и в подреберье будто бы по радио
вскричат тоскливо журавли
из-под распахнутой кожанки острым клином
вспоров окрашенность подъездных стен
туманно-синих или пыльно-синих
не различить совсем
взлетят размашисто в сентябрьскую полночь
и только сонмы лампочек в зените
споют им пугачевой: полно
летите журавли
летите
над волгой, а потом над нилом
нутром почуяв птичью милость
я гулко бухнусь о перила
и крайним вклинюсь
хлипкий для этих мест телег и колодцев
бабка не выдаст майор не съест думай сам
в душном сарае под тяжестью колеса
снится
и снится
и снится
косматое солнце
дышится через раз
зацветает сирень
в узкую щель не протиснуться даже на выдохе
милостиво перекрестивши изломы и вывихи
кончился день
толку теперь корячиться и кричать
сиднем сиди до скончания судной ночи
или притихнув вслушивайся в пророчества
призрачного сверчка
2
в никарагуа ночь остывает красивым трупом
налакавшимся загодя розовым флёр де кана
до чего было глупо поверить шестёрке кубков
и хуярить по встречной под ливин ла вида лока
или всплыть в бирюлёво под михаила круга
на засвеченной хате знакомого растамана
с погонялом окак
ветер северный треплет иссиня-белые флаги
от прибрежной косы до моей бельевой верёвки
десять тысяч фартовых партий на папиросы
тяжкий груз и понурая ты смуглолицей гуапа
мы однажды поедем в ниццу из никарагуа
или просто дойдем пешком до моей пятёрки
на обратной хряпнем
флёр де кана подсветит скулы янтарно-красным
заморгает фонарь и затянет в кромешный черный
бирюлевскую зиму фонарь михаила круга
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
а потом зажует и выплюнет на повторе
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
зла немерено пальмы тебя полосу прибоя
и меня
с запрокинутой головой
3
камера мотор начали
крупный план переходит в общий
четвертуй меня, выворачивай
в ближайшей роще
то ли буковой, то ли тисовой
be as real as possible please
зови меня просто лиз
или проще
ещё проще
проще звука твоего затвора
лишь хлопушка гаркнет гнусаво
моё тело как павший город
заверни его в саван
или что там у тебя? куртка?
ты выглядишь так круто
прости что я такая хрупкая
может заново?
начни заново
а камера вовсю пишет, слышишь ее шум?
о траву вытри сапог брезгливо
присмотрись: я ещё дышу?
я красивая?
красивая но слегка измятая
красивая ты в этом не виноват
красивая стоп снято
красивая
красивая
4
привязав швартовы батя смеется россыпью
с головой занырнувши в бескрайнюю белую простынь
обнаружив последний необитаемый остров
притворяется мертвецом
в приоткрытую форточку ломятся ушлые осы
прожужжали все уши кого и когда выносят
то ли знают отца то ли просто
скорее просто
говорят приоткройте лицо
открываем
горячее солнце плывет квадратом
по лицу по ковру под сервантом и над сервантом
утопает внутри лакированного гиганта
умножающего на два
два окна две душисто цветущие розовым вишни
две соседки взглянули перекрестились и вышли
отразившись едва-едва
сносят бережно в лодке
отплытие полвторого
за бортом полстакана водки тарелка плова
отвязав швартовы батя смеется снова
поцелуем на лбу
постояв напоследок под ароматными вишнями
здесь и осы летящие следом уже не лишние
облепили как улей бордовую крышку и
проникают вглубь
5
устаканиться в кракове зимовать
до полудня до сумерек до кровати
бережёного бог улетает в оттавский паб
я достану из смертного только льняное платье
буду плакать
в рукав
голубиная почта заканчивается на оч
на карманные стикеры каллиграфичный почерк
говорят там в оттаве отличный стаф
если хочешь возьми и меня туда
если хочешь
оставь
водолазу с четвертого по кликухе ком си ком са
или псу приученному лизать
это давеча он в оттаве слизал луну
потому я не помню ее убывающих глаз
я совсем не помню твои глаза
ну
всё ты помнишь до левой лопатки одна ладонь
до виска безжизненное плато
арапахо каманчи кри поверни направо
и смотри в промежности этих гор
н а к о н е ц т о
моя
и твоя
оттава
6
пролеты падика замоскворечной впадиной
бездонностью родной земли
утянут вниз за так за христа ради
и в подреберье будто бы по радио
вскричат тоскливо журавли
из-под распахнутой кожанки острым клином
вспоров окрашенность подъездных стен
туманно-синих или пыльно-синих
не различить совсем
взлетят размашисто в сентябрьскую полночь
и только сонмы лампочек в зените
споют им пугачевой: полно
летите журавли
летите
над волгой, а потом над нилом
нутром почуяв птичью милость
я гулко бухнусь о перила
и крайним вклинюсь
просто-напросто шторм
не видали мы что ли штормов
по привычке проснуться
приникнуть к обрывкам рассвета
мир качается
лодка ли
люлька на спинах китов
отражение их силуэта
я хотела бы стать астрономом
но я метроном
я считаю секунды
удары
бесстрастно и честно
не звезда это
молния
блещет над третьим китом
это ложь
что не бьёт в одно место
***
под дверями незримые бродят соседи
надрываясь к полуночи до хрипоты
а мне снятся хрустальные
ломкие дети
утонувшие в ложке такой же воды
погодите
останьтесь со мной до покоя
до упругой прозрачности в тусклых глазах
я же вижу какое кругом золотое
пар идёт от стакана
и свечи в цветах
под закрытыми веками
меркнет суббота
доводя до безвременья слово «устал»
и проспал я
работу
пехоту
гарроту
и свою остановку
и лето проспал
солнечный сезон
убегают крыши
скользкая дорога
долгое прощание
что-то там про рыжий
что-то там про Бога
что-то про отчаяние
выбором вслепую
нежностью без спроса
надо ли печалиться
я тебя целую
прямо в кончик носа
красный как у пьяницы
***
так пальцы в кольце чеки
сжимаются обречённо
у древней сидят реки
и рыжий поэт и чёрный
и выйдет когда-то толк
и выйдет сухим к кому-то
безвременный жуткий долг
погасят туманным утром
и уличный гитарист
тем утром вздохнёт свободно
смотри-ка
кленовый лист
кленовей
чем что угодно
не видали мы что ли штормов
по привычке проснуться
приникнуть к обрывкам рассвета
мир качается
лодка ли
люлька на спинах китов
отражение их силуэта
я хотела бы стать астрономом
но я метроном
я считаю секунды
удары
бесстрастно и честно
не звезда это
молния
блещет над третьим китом
это ложь
что не бьёт в одно место
***
под дверями незримые бродят соседи
надрываясь к полуночи до хрипоты
а мне снятся хрустальные
ломкие дети
утонувшие в ложке такой же воды
погодите
останьтесь со мной до покоя
до упругой прозрачности в тусклых глазах
я же вижу какое кругом золотое
пар идёт от стакана
и свечи в цветах
под закрытыми веками
меркнет суббота
доводя до безвременья слово «устал»
и проспал я
работу
пехоту
гарроту
и свою остановку
и лето проспал
солнечный сезон
убегают крыши
скользкая дорога
долгое прощание
что-то там про рыжий
что-то там про Бога
что-то про отчаяние
выбором вслепую
нежностью без спроса
надо ли печалиться
я тебя целую
прямо в кончик носа
красный как у пьяницы
***
так пальцы в кольце чеки
сжимаются обречённо
у древней сидят реки
и рыжий поэт и чёрный
и выйдет когда-то толк
и выйдет сухим к кому-то
безвременный жуткий долг
погасят туманным утром
и уличный гитарист
тем утром вздохнёт свободно
смотри-ка
кленовый лист
кленовей
чем что угодно
ЛЕТНЯЯ БАЛЛАДА
И приходит к отцу Июнь, синеглазый мальчик,
Как положено, весь искрящийся и упертый,
Говорит, что на свете есть паруса и мачты,
Перекрестки, меридианы, аэропорты.
Можно топать по теплым шпалам до горизонта,
Можно взять за рога потертый, но крепкий велик.
Это значит, что ни единого нет резона
Оставаться с тобой по эту сторону двери.
И плевать, что подстерегают в потемках ямы,
Что гремят арсеналом молний чужие выси…
Если что-то случится, то эта гибель – моя, мол.
Понимаешь, она от меня одного зависит!
А потом приходит Июль, двухметровый воин,
Через щеку шрам, в золотой бороде косички.
Говорит, что на свете есть подлецы и воры,
И удары исподтишка, и ночные стычки.
И поэтому ты, отец, на меня не сетуй,
Слишком горек теперь мне вкус молока и меда.
Прямо в эту секунду, пока мы ведем беседу,
По жилому кварталу кроют из миномета,
Бронированная махина въезжает в надолб,
Георгины распускаются на могилах…
А случится чего со мной, горевать не надо б,
Только этого я тебе запретить не в силах.
И последним приходит Август, сухой, прожженный,
Преждевременно поседевший, глотнувший лиха,
Говорит, что в саду за домом созрел крыжовник,
Теплой мякотью наливается облепиха.
Можно сесть на скамейку и ничего не делать,
Можно просто прикрыть глаза, улыбаться немо.
Только братьев уже десятую нет неделю,
А кому их спасать от гибели, как не мне, мол?
Не подумай, что я о ком-то из них скучаю.
Мы, конечно, родные, но дело не в этом вовсе…
Он хватает куртку, позвякивает ключами
И уходит, не оглянувшись, из дома в осень.
«ВЕНЕРА-13»
Здесь чертовски красиво. Здесь закаты отравлены
Желтым маревом диких бурь.
Я веду с этим миром затяжную, неравную,
Изнурительную борьбу.
Все барометры сдохли, светофильтры изъедены,
Передатчик опять зачах.
Ни о чем не жалея, я держусь до последнего –
Полминуты идут за час.
Здесь враждебная почва – до мельчайшего атома,
Здесь бушует кислотный шторм.
С этой страшной планеты, восхитительной, адовой,
Мне не вырваться ни за что.
Но хотя ни шурупа от меня не останется,
С общим хором я не сольюсь.
Я "Венера-13", я советская станция,
Ты ведь слышишь меня, Союз?
Разлетевшись на части мириадами беженцев,
Угольками в густой золе,
Ты ведь держишься тоже на жестокой, на бешеной,
На прекрасной своей Земле?
АВГУСТОВСКОЕ
Это лето было прекрасным, уверен первый.
Мы ходили в походы – палатки, костры, консервы,
Солнце снова нас прожарило до нутра.
Мы писали стихи, мы соседям трепали нервы,
Обрывая струны в четыре часа утра,
Нам стучали по батарее взамен оваций.
Мы готовы были куда угодно сорваться:
– А давай на денек в Карелию? – А давай!
Забирались в места, куда не стоит соваться,
Пропускали стаканы, работу, свой трамвай,
Поднимались на крыши – неважно, кто был зачинщик.
Там огромные звезды, там воздух светлее, чище,
Если встать на цыпочки, можно достать луну.
Это лучшее время для тех, кто чего-то ищет,
Убеждает первый, подтягивая струну.
Это лето было мучительным для второго:
За окном полуночный хор гопоты дворовой,
Сигареты, жестянки пива, пошел ты на…
А наутро в небе взрывается шар багровый
И вытягивает из мелкого полусна.
Не укрыться от голубей, зазывал, туристов,
На любом перекрестке пробка часов на триста,
От окрестных болот поднимается черный чад.
Самолеты взлетают, суда покидают пристань,
Лишь бы только в этом городе не торчать.
Никакой надежды – ртутный столбик все выше.
И не в том беда, что ты до кровинки выжат,
Просто летом не расслышать ни слов, ни нот,
Потому что музе в этом аду не выжить,
Говорит второй, отшвыривая блокнот.
Я иду по улице шумной, горячей, пестрой,
А со мною рядом братья мои и сестры –
Злые, добрые, в рот ни капли, навеселе.
На исходе августа вдруг понимаешь остро,
Что никто из нас не останется на земле.
Эти песни, стихи, проклятия, драки, споры
Слишком скоро закончатся, слышите, слишком скоро!
Так какая, к черту, разница, кто там прав?
Войско осени входит в уставший от лета город,
Занимает вокзалы, почту и телеграф.
***
Здравствуй, Карлсон, извиняюсь, что по фамилии,
Просто имени ты ни разу не оглашал.
Мы с тобою когда-то были такие милые –
Неразлучные два приятеля-малыша.
Ты постарше, потяжелее и понахальнее,
Знал, как выбесить педагогов и грузных дам.
Помню, дома всегда ругали тебя и хаяли
За немедленно воцаряющийся бедлам.
Облака проплывали мимо, и птицы пели нам,
Мы по крышам шлялись с обеда и допоздна.
Сколько лет я тебя не видел, дружок с пропеллером,
Не подсчитывай, ничего не желаю знать!
Ощущение, будто мир мой не то, что рушится,
Но кренится, как замирающая юла.
Если честно, мне твоего не хватает мужества
Рассмеяться вслух – житейские, мол, дела!
Все ли лучшее мной замечено, взято, прожито?
Как ни бейся, а не получится просчитать.
Я не знаю, зачем пишу тебе, все равно же ты
Эти письма не удосужишься прочитать.
Может быть, ты уже давно перебрался в Данию,
Может, стал теперь завсегдатаем датских крыш.
Ни о чем не прошу, но если ты вдруг когда-нибудь...
Сванте Свантесон (перечеркнуто).
Твой Малыш.
МАЯК
Он устал от чаек, холодных ветров и льдин. Он считает дни – миллион, миллион один. Он вонзается в пространство горящим оком. Он глядит на запад, глядит на восток и юг – никаких там нет каравелл, бригантин, фелюг, увлекаемых течениями и роком. Кто придумал только поставить сюда маяк – не в веселых, теплых, обжитых людьми морях, а в ночном краю, заброшенном и проклятом? Проплывет косатка, прищурит глаза сивуч, и над ними воздух впустую прорежет луч: «Берег рядом, мореплаватель, берег рядом!»
На него идут смертоносные облака, океан обжигает плетью его бока, а бывает, что и дохлестывает до шеи. Госпожа метель подбирает к нему ключи, выцарапывает тяжелые кирпичи, проникает в любые дыры, любые щели. И нашептывает стихия на все лады, что смоковница не будет нести плоды, что сражаться – дело гиблое и пустое. Говорит, что здесь ты всего лишь незваный гость, тридцать третий зуб, неудачно забитый гвоздь, нарушитель всех традиций и всех устоев. Погаси огонь, говорит, обратись в утес. Если кто и плыл здесь, то ветер его унес. Посмотри, какие рубцы у тебя на теле...
И мигает пламя, но только на малый миг, а потом опять прорывается напрямик золотистый луч в густой полосе метели. Потому что завтра, а может быть через час, забредет разбитый, отчаявшийся баркас и нащупает соломинку в этой бездне...
Он поет на Невском, поет на Тверской-Ямской, а вокруг куда-то спешит океан людской и поругивает: не будь дураком, исчезни...
И приходит к отцу Июнь, синеглазый мальчик,
Как положено, весь искрящийся и упертый,
Говорит, что на свете есть паруса и мачты,
Перекрестки, меридианы, аэропорты.
Можно топать по теплым шпалам до горизонта,
Можно взять за рога потертый, но крепкий велик.
Это значит, что ни единого нет резона
Оставаться с тобой по эту сторону двери.
И плевать, что подстерегают в потемках ямы,
Что гремят арсеналом молний чужие выси…
Если что-то случится, то эта гибель – моя, мол.
Понимаешь, она от меня одного зависит!
А потом приходит Июль, двухметровый воин,
Через щеку шрам, в золотой бороде косички.
Говорит, что на свете есть подлецы и воры,
И удары исподтишка, и ночные стычки.
И поэтому ты, отец, на меня не сетуй,
Слишком горек теперь мне вкус молока и меда.
Прямо в эту секунду, пока мы ведем беседу,
По жилому кварталу кроют из миномета,
Бронированная махина въезжает в надолб,
Георгины распускаются на могилах…
А случится чего со мной, горевать не надо б,
Только этого я тебе запретить не в силах.
И последним приходит Август, сухой, прожженный,
Преждевременно поседевший, глотнувший лиха,
Говорит, что в саду за домом созрел крыжовник,
Теплой мякотью наливается облепиха.
Можно сесть на скамейку и ничего не делать,
Можно просто прикрыть глаза, улыбаться немо.
Только братьев уже десятую нет неделю,
А кому их спасать от гибели, как не мне, мол?
Не подумай, что я о ком-то из них скучаю.
Мы, конечно, родные, но дело не в этом вовсе…
Он хватает куртку, позвякивает ключами
И уходит, не оглянувшись, из дома в осень.
«ВЕНЕРА-13»
Здесь чертовски красиво. Здесь закаты отравлены
Желтым маревом диких бурь.
Я веду с этим миром затяжную, неравную,
Изнурительную борьбу.
Все барометры сдохли, светофильтры изъедены,
Передатчик опять зачах.
Ни о чем не жалея, я держусь до последнего –
Полминуты идут за час.
Здесь враждебная почва – до мельчайшего атома,
Здесь бушует кислотный шторм.
С этой страшной планеты, восхитительной, адовой,
Мне не вырваться ни за что.
Но хотя ни шурупа от меня не останется,
С общим хором я не сольюсь.
Я "Венера-13", я советская станция,
Ты ведь слышишь меня, Союз?
Разлетевшись на части мириадами беженцев,
Угольками в густой золе,
Ты ведь держишься тоже на жестокой, на бешеной,
На прекрасной своей Земле?
АВГУСТОВСКОЕ
Это лето было прекрасным, уверен первый.
Мы ходили в походы – палатки, костры, консервы,
Солнце снова нас прожарило до нутра.
Мы писали стихи, мы соседям трепали нервы,
Обрывая струны в четыре часа утра,
Нам стучали по батарее взамен оваций.
Мы готовы были куда угодно сорваться:
– А давай на денек в Карелию? – А давай!
Забирались в места, куда не стоит соваться,
Пропускали стаканы, работу, свой трамвай,
Поднимались на крыши – неважно, кто был зачинщик.
Там огромные звезды, там воздух светлее, чище,
Если встать на цыпочки, можно достать луну.
Это лучшее время для тех, кто чего-то ищет,
Убеждает первый, подтягивая струну.
Это лето было мучительным для второго:
За окном полуночный хор гопоты дворовой,
Сигареты, жестянки пива, пошел ты на…
А наутро в небе взрывается шар багровый
И вытягивает из мелкого полусна.
Не укрыться от голубей, зазывал, туристов,
На любом перекрестке пробка часов на триста,
От окрестных болот поднимается черный чад.
Самолеты взлетают, суда покидают пристань,
Лишь бы только в этом городе не торчать.
Никакой надежды – ртутный столбик все выше.
И не в том беда, что ты до кровинки выжат,
Просто летом не расслышать ни слов, ни нот,
Потому что музе в этом аду не выжить,
Говорит второй, отшвыривая блокнот.
Я иду по улице шумной, горячей, пестрой,
А со мною рядом братья мои и сестры –
Злые, добрые, в рот ни капли, навеселе.
На исходе августа вдруг понимаешь остро,
Что никто из нас не останется на земле.
Эти песни, стихи, проклятия, драки, споры
Слишком скоро закончатся, слышите, слишком скоро!
Так какая, к черту, разница, кто там прав?
Войско осени входит в уставший от лета город,
Занимает вокзалы, почту и телеграф.
***
Здравствуй, Карлсон, извиняюсь, что по фамилии,
Просто имени ты ни разу не оглашал.
Мы с тобою когда-то были такие милые –
Неразлучные два приятеля-малыша.
Ты постарше, потяжелее и понахальнее,
Знал, как выбесить педагогов и грузных дам.
Помню, дома всегда ругали тебя и хаяли
За немедленно воцаряющийся бедлам.
Облака проплывали мимо, и птицы пели нам,
Мы по крышам шлялись с обеда и допоздна.
Сколько лет я тебя не видел, дружок с пропеллером,
Не подсчитывай, ничего не желаю знать!
Ощущение, будто мир мой не то, что рушится,
Но кренится, как замирающая юла.
Если честно, мне твоего не хватает мужества
Рассмеяться вслух – житейские, мол, дела!
Все ли лучшее мной замечено, взято, прожито?
Как ни бейся, а не получится просчитать.
Я не знаю, зачем пишу тебе, все равно же ты
Эти письма не удосужишься прочитать.
Может быть, ты уже давно перебрался в Данию,
Может, стал теперь завсегдатаем датских крыш.
Ни о чем не прошу, но если ты вдруг когда-нибудь...
Сванте Свантесон (перечеркнуто).
Твой Малыш.
МАЯК
Он устал от чаек, холодных ветров и льдин. Он считает дни – миллион, миллион один. Он вонзается в пространство горящим оком. Он глядит на запад, глядит на восток и юг – никаких там нет каравелл, бригантин, фелюг, увлекаемых течениями и роком. Кто придумал только поставить сюда маяк – не в веселых, теплых, обжитых людьми морях, а в ночном краю, заброшенном и проклятом? Проплывет косатка, прищурит глаза сивуч, и над ними воздух впустую прорежет луч: «Берег рядом, мореплаватель, берег рядом!»
На него идут смертоносные облака, океан обжигает плетью его бока, а бывает, что и дохлестывает до шеи. Госпожа метель подбирает к нему ключи, выцарапывает тяжелые кирпичи, проникает в любые дыры, любые щели. И нашептывает стихия на все лады, что смоковница не будет нести плоды, что сражаться – дело гиблое и пустое. Говорит, что здесь ты всего лишь незваный гость, тридцать третий зуб, неудачно забитый гвоздь, нарушитель всех традиций и всех устоев. Погаси огонь, говорит, обратись в утес. Если кто и плыл здесь, то ветер его унес. Посмотри, какие рубцы у тебя на теле...
И мигает пламя, но только на малый миг, а потом опять прорывается напрямик золотистый луч в густой полосе метели. Потому что завтра, а может быть через час, забредет разбитый, отчаявшийся баркас и нащупает соломинку в этой бездне...
Он поет на Невском, поет на Тверской-Ямской, а вокруг куда-то спешит океан людской и поругивает: не будь дураком, исчезни...
Смерть Автора
Автор умер не сразу — сначала сдохла
настольная лампа, потом ее теплота.
комната поползла в черноту угла,
и строка, недописанная, потекла.
На столе распухала рукописная куча,
словомясие, буквобог.
Из окна виднелась лесная круча,
А из горла свисал смешок.
И тогда с той горы, сквозь репейный мрак,
сквозь железноночной овраг,
покатилась покрышка. Внутри - собак.
Белошерстный, огромный собак.
Он бежал, развращаясь внутри колеса,
перелапливал тяжесть вниз.
И горела покрышка, коптя небеса,
и поблёскивал мясогрыз.
Пахло палым. Смолой. Нефтежжёной травой.
Из канав выползал сквозняк.
И собак, обрастающий углешерстью, всиял,
будто сам себе стал маяк.
Он катился и лапил внутри густоту,
словно это имело цель.
Ну а автор включил внутри пустоту
И забросил мотив на постель.
Сизифовость - вот чем трещал механизм:
не наверх, а всё время вниз.
Не толкая гранит, а вращая внутри
собстволапый горящий смысл.
А в квартире - уже неживой авторок,
словоскладеньем вдавлен в грудь,
расползался лицом в потолочный потёк,
Но не сможет уже продохнуть
эту комнату, эту бумаговороть,
этот шорох в шкафу бельевом,
где слова доедали друг друга, как моль,
с хрустом, с буквенным веществом.
И пока белолохматый собакокат
продолжал колесить овражье,
в рукописях исчезали предлоги, а ад
становился немного глаже.
Только утром нашли остывающий стол,
перевернутый стул и тетрадь,
где последняя строчка тянула как вол,
но её не смогли дочитать.
Автобиографическое 11
деревня, девяностые,
воздух с привкусом жести и щей,
мы жили не хуже других,
где-то чуть тише и чуть поскромней.
На улице каждый второй постоянно бухой,
У нас во дворе - хозяйственность,
Много животных,
И какой-то покой.
В общем, жили нормально,
получше соседних лицов,
и этот стих вообще-то
про травмы наши
и про травмы наших отцов, —
Было время, когда у нас жили одновременно
то ли пять, то ли шесть
котцов-молодцов.
котцы эти жили,
как могут жить котцы:
царапали мебель и обои,
делили миски и сны.
а куры — в курятнике,
в своей вертикали чудес,
где бог у них куриный
и корм падает с небес.
и как-то начало происходить странное:
куры молчат,
перестаёт быть привычным
их куриный чат,
перья и разорванные курьи тушки лежат
как письма без адресов,
и мать тогда сказала:
«это всё из-за наших котцов».
логика взрослая,
чёткая, как приговор:
если что-то пропало —
виноват тот, кто вор.
В девяностые много кому было тупо нечего жрать и особо негде работать. Многие спивались. Но я что-то не помню, что наша семья голодала и бедствовала настолько, что коты начали засматриваться на кур из-за недоедания.
А отец мой тогда промолчал,
как умеют молчать отцы,
Когда на головы их детям
Надевают терновые венцы.
дальше — не притча,
не метафора, не кино:
верёвки, петли,
кирпичная стена и то, что было кем-то решено.
А я где-то там стоял
глупый, маленький, между двух концов:
между решением взрослых
и последними мяуканьями
невинных котцов.
Потом мне дали санки,
красные, как сигнал,
и сказали: «Вези»,
и я не отказал.
Я вез не тела —
я вёз какой-то итог,
через поле, где ветер;
Пытался быть строг.
я вёз через снег души:
свою и котцов.
Вез их в ту часть себя, которая потом так и не растаяла. А куры продолжили умирать.
А еще тут есть пара мыслей
Про моего отца
И его моральный слом:
Он мужик нормальный, в шахматы меня учил играть.
Ну, короче, не тупой дуболом.
Как-то, помню, потом надо было
Зарезать козу,
и он не смог.
стоял,
смотрел,
и опускал руки.
А свиней резать
звали других мужиков с округи.
В общем, тогда стало понятно,
без слов, без судов:
ошибка случилась
в расчётах миров.
Котцы никого не душили,
Вот и весь разговор.
Значит, кто-то другой
Оказался вор.
Вернулся домой
Где навсегда поселились души наших котцов.
Продолжили лакать мир из призрачных блюдцев,
Беззаботно тереться о ноги глупцов.
А тот таинственный вор оказался зверек,
То ли хорек, то ли ласка.
Как-то раз я увидел его
Под полом
И топнул,
но не для острастки
А потому что хотел убить. Но не потому, что хотел, а потому что вроде как надо. Я ожидал, что я топну, и хилая доска, под которой прятался тот монстр, сломается и ударит его. А он легко ускользнул обратно в подполье мира, где не осмеливается прятаться даже страх.
Отец пришел молчаливый,
Заделал лаз.
И все промолчали.
Без расшаркиваний и прикрас.
А если по-честному,
без красотцов,
Чему-то мы все учимся
Через боль наших котцов.
Ведь да?
Город, в котором
I
Утро высыпает из окон мясо, как из рваной сумки,
облезлые фасады - лица после ожога,
Глаза не видят жизни, словно после двадцатой рюмки,
витрины хранят в себе отражения мертвого смога,
В котором живые давно разучились быть.
Каждая вывеска шепчет пустое:
"Осталось", "останавливался", "жил"
Словно асфальт, раскатанный из натянутых жил.
На языке моём - вкус крови червивой масти.
А я всего лишь пытаюсь им ответить
нечеловеческое, но городское "здрасьте".
II
В ливневках застряла вода и обрывки смеха
И они походят на рты, заткнутые мокрой бумагой.
Город - огромные меха
и совсем немного звериного меха
Приперченного кисловатой небесной влагой.
Я уходил в переулки, где стены сжимали грудь до хруста,
и воздух приходилось высасывать зубами, как глину,
а в исподних квартирах кашель тёк так густо,
Что казалось: сам город кашляет мне в спину.
Я тронул подъездную стену - натянутую, тетевую,
И руки задрожали нервно, словно сердце на излёте,
я - случайный плевок, сплюнутый на мостовую,
Который затрут как правду, которой вы врёте.
III
И всё же в одном из разрезов асфальта
открылась щель, похожая на рану,
Оттуда доносилось едва слышное контральто.
Туда уходит всё, которому не рано,
Туда возвращают муть и шёпот,
И перекрестия всех разговоров.
И спустя долгий и упорный топот
я снова услышал,
где заканчивается город
И начинается дом, в котором.
Мир, в котором
I
Воздух дрожит - разорвано лёгкое,
ветры несут чужие слезы, гарь и мокрую муку,
Контитенты сжались, подставив каблуку
Свои туманные города-нарывы.
Твои горы, твои провалы, твои приливы-бритвы -
Словно сонные отголоски тысячелетней нелепой битвы.
Города выпускают в небо тонкие струи пара,
Похожие на молитвы.
Мир лениво ворочается — небо ломается пополам,
из трещин вытекает время - густое, медное,
И всякий телесный застоявшийся человеческий бедлам.
II
Птицы давно забыли, куда лететь —
их полёт теперь просто продолжение падения,
механический жест, зацикленная песня,
Но не чтобы вновь по-настоящему запеть
А чтобы показать птицебогу
Своё звериное рвение.
Даже дождь идёт не для того, чтобы что-то смыть —
он льётся, чтобы хоть что-то ещё текло.
Человек роется в земле, хотя мог бы ныть,
Человек зарывается в землю,
Чтобы стало человеку тепло.
III
Когда-то здесь шли войны — но кто помнит, зачем?
Теперь война течёт под кожей,
в венах материков, в хрипе забытых схем,
в тихом гуле между сердцем и "Спаси нас, Боже".
Уставшие армии засыпают стоя,
и их сны пахнут железом и молоком,
и никто не знает, где теперь те трое,
И кто починит хоть что-то небесным своим молотком.
Где спины, где горла, когда вдох и выдох -
Мир устал держать форму и шагать строем.
Он проседает в собственных видах,
в нём шелушится звук, проваливаясь с боем,
Двенадцати часов судного дня
Слишком скудного, чтобы просто отстали.
А потом - тишина, вместо тебя и вместо меня,
Тяжёлая, с привкусом стали.
IV
Из нутра выдавливается последний свет -
теплый, лохматый, скитавшийся веками.
Но не может разжать губ, или дать совет.
Он просто прижимает к себе ночь руками.
И там, где всё обуглено, возникает дверца,
Она дрожит, как c ума сошедший кумир.
И прямо за ней кончается мир
и начинается дом, в котором.
кварк вылупился из кастрюли,
суп стал недоварен, но спектрально точен.
сосед по комнате хмыкнул и хрюкнул:
"это ж больше не время, а недовременье,
оно ж из трёх секунд состряпано,
только зря занимает помещенье"
и тут заскрипел потолок,
будто там ходит Локк,
и почему-то без разрешения.
из щелей повыпадали
полуразрушенные формулы снов
да веером разлетелись перья сов.
сосед полез на табуретку,
достал оттуда не лампочку и не ракетку,
а крошечный лифт,
ведущий в подвал будущего.
подкрутили какой-то штифт,
воткнули все в розетку,
и лифт заговорил голосом, как будто из стекла:
"триал-версия вашего времени истекла.
для дальнейшего использования
пожалуйста, предъявите слёзы радости
или хотя бы одно искреннее раскаяние".
Автор умер не сразу — сначала сдохла
настольная лампа, потом ее теплота.
комната поползла в черноту угла,
и строка, недописанная, потекла.
На столе распухала рукописная куча,
словомясие, буквобог.
Из окна виднелась лесная круча,
А из горла свисал смешок.
И тогда с той горы, сквозь репейный мрак,
сквозь железноночной овраг,
покатилась покрышка. Внутри - собак.
Белошерстный, огромный собак.
Он бежал, развращаясь внутри колеса,
перелапливал тяжесть вниз.
И горела покрышка, коптя небеса,
и поблёскивал мясогрыз.
Пахло палым. Смолой. Нефтежжёной травой.
Из канав выползал сквозняк.
И собак, обрастающий углешерстью, всиял,
будто сам себе стал маяк.
Он катился и лапил внутри густоту,
словно это имело цель.
Ну а автор включил внутри пустоту
И забросил мотив на постель.
Сизифовость - вот чем трещал механизм:
не наверх, а всё время вниз.
Не толкая гранит, а вращая внутри
собстволапый горящий смысл.
А в квартире - уже неживой авторок,
словоскладеньем вдавлен в грудь,
расползался лицом в потолочный потёк,
Но не сможет уже продохнуть
эту комнату, эту бумаговороть,
этот шорох в шкафу бельевом,
где слова доедали друг друга, как моль,
с хрустом, с буквенным веществом.
И пока белолохматый собакокат
продолжал колесить овражье,
в рукописях исчезали предлоги, а ад
становился немного глаже.
Только утром нашли остывающий стол,
перевернутый стул и тетрадь,
где последняя строчка тянула как вол,
но её не смогли дочитать.
Автобиографическое 11
деревня, девяностые,
воздух с привкусом жести и щей,
мы жили не хуже других,
где-то чуть тише и чуть поскромней.
На улице каждый второй постоянно бухой,
У нас во дворе - хозяйственность,
Много животных,
И какой-то покой.
В общем, жили нормально,
получше соседних лицов,
и этот стих вообще-то
про травмы наши
и про травмы наших отцов, —
Было время, когда у нас жили одновременно
то ли пять, то ли шесть
котцов-молодцов.
котцы эти жили,
как могут жить котцы:
царапали мебель и обои,
делили миски и сны.
а куры — в курятнике,
в своей вертикали чудес,
где бог у них куриный
и корм падает с небес.
и как-то начало происходить странное:
куры молчат,
перестаёт быть привычным
их куриный чат,
перья и разорванные курьи тушки лежат
как письма без адресов,
и мать тогда сказала:
«это всё из-за наших котцов».
логика взрослая,
чёткая, как приговор:
если что-то пропало —
виноват тот, кто вор.
В девяностые много кому было тупо нечего жрать и особо негде работать. Многие спивались. Но я что-то не помню, что наша семья голодала и бедствовала настолько, что коты начали засматриваться на кур из-за недоедания.
А отец мой тогда промолчал,
как умеют молчать отцы,
Когда на головы их детям
Надевают терновые венцы.
дальше — не притча,
не метафора, не кино:
верёвки, петли,
кирпичная стена и то, что было кем-то решено.
А я где-то там стоял
глупый, маленький, между двух концов:
между решением взрослых
и последними мяуканьями
невинных котцов.
Потом мне дали санки,
красные, как сигнал,
и сказали: «Вези»,
и я не отказал.
Я вез не тела —
я вёз какой-то итог,
через поле, где ветер;
Пытался быть строг.
я вёз через снег души:
свою и котцов.
Вез их в ту часть себя, которая потом так и не растаяла. А куры продолжили умирать.
А еще тут есть пара мыслей
Про моего отца
И его моральный слом:
Он мужик нормальный, в шахматы меня учил играть.
Ну, короче, не тупой дуболом.
Как-то, помню, потом надо было
Зарезать козу,
и он не смог.
стоял,
смотрел,
и опускал руки.
А свиней резать
звали других мужиков с округи.
В общем, тогда стало понятно,
без слов, без судов:
ошибка случилась
в расчётах миров.
Котцы никого не душили,
Вот и весь разговор.
Значит, кто-то другой
Оказался вор.
Вернулся домой
Где навсегда поселились души наших котцов.
Продолжили лакать мир из призрачных блюдцев,
Беззаботно тереться о ноги глупцов.
А тот таинственный вор оказался зверек,
То ли хорек, то ли ласка.
Как-то раз я увидел его
Под полом
И топнул,
но не для острастки
А потому что хотел убить. Но не потому, что хотел, а потому что вроде как надо. Я ожидал, что я топну, и хилая доска, под которой прятался тот монстр, сломается и ударит его. А он легко ускользнул обратно в подполье мира, где не осмеливается прятаться даже страх.
Отец пришел молчаливый,
Заделал лаз.
И все промолчали.
Без расшаркиваний и прикрас.
А если по-честному,
без красотцов,
Чему-то мы все учимся
Через боль наших котцов.
Ведь да?
Город, в котором
I
Утро высыпает из окон мясо, как из рваной сумки,
облезлые фасады - лица после ожога,
Глаза не видят жизни, словно после двадцатой рюмки,
витрины хранят в себе отражения мертвого смога,
В котором живые давно разучились быть.
Каждая вывеска шепчет пустое:
"Осталось", "останавливался", "жил"
Словно асфальт, раскатанный из натянутых жил.
На языке моём - вкус крови червивой масти.
А я всего лишь пытаюсь им ответить
нечеловеческое, но городское "здрасьте".
II
В ливневках застряла вода и обрывки смеха
И они походят на рты, заткнутые мокрой бумагой.
Город - огромные меха
и совсем немного звериного меха
Приперченного кисловатой небесной влагой.
Я уходил в переулки, где стены сжимали грудь до хруста,
и воздух приходилось высасывать зубами, как глину,
а в исподних квартирах кашель тёк так густо,
Что казалось: сам город кашляет мне в спину.
Я тронул подъездную стену - натянутую, тетевую,
И руки задрожали нервно, словно сердце на излёте,
я - случайный плевок, сплюнутый на мостовую,
Который затрут как правду, которой вы врёте.
III
И всё же в одном из разрезов асфальта
открылась щель, похожая на рану,
Оттуда доносилось едва слышное контральто.
Туда уходит всё, которому не рано,
Туда возвращают муть и шёпот,
И перекрестия всех разговоров.
И спустя долгий и упорный топот
я снова услышал,
где заканчивается город
И начинается дом, в котором.
Мир, в котором
I
Воздух дрожит - разорвано лёгкое,
ветры несут чужие слезы, гарь и мокрую муку,
Контитенты сжались, подставив каблуку
Свои туманные города-нарывы.
Твои горы, твои провалы, твои приливы-бритвы -
Словно сонные отголоски тысячелетней нелепой битвы.
Города выпускают в небо тонкие струи пара,
Похожие на молитвы.
Мир лениво ворочается — небо ломается пополам,
из трещин вытекает время - густое, медное,
И всякий телесный застоявшийся человеческий бедлам.
II
Птицы давно забыли, куда лететь —
их полёт теперь просто продолжение падения,
механический жест, зацикленная песня,
Но не чтобы вновь по-настоящему запеть
А чтобы показать птицебогу
Своё звериное рвение.
Даже дождь идёт не для того, чтобы что-то смыть —
он льётся, чтобы хоть что-то ещё текло.
Человек роется в земле, хотя мог бы ныть,
Человек зарывается в землю,
Чтобы стало человеку тепло.
III
Когда-то здесь шли войны — но кто помнит, зачем?
Теперь война течёт под кожей,
в венах материков, в хрипе забытых схем,
в тихом гуле между сердцем и "Спаси нас, Боже".
Уставшие армии засыпают стоя,
и их сны пахнут железом и молоком,
и никто не знает, где теперь те трое,
И кто починит хоть что-то небесным своим молотком.
Где спины, где горла, когда вдох и выдох -
Мир устал держать форму и шагать строем.
Он проседает в собственных видах,
в нём шелушится звук, проваливаясь с боем,
Двенадцати часов судного дня
Слишком скудного, чтобы просто отстали.
А потом - тишина, вместо тебя и вместо меня,
Тяжёлая, с привкусом стали.
IV
Из нутра выдавливается последний свет -
теплый, лохматый, скитавшийся веками.
Но не может разжать губ, или дать совет.
Он просто прижимает к себе ночь руками.
И там, где всё обуглено, возникает дверца,
Она дрожит, как c ума сошедший кумир.
И прямо за ней кончается мир
и начинается дом, в котором.
кварк вылупился из кастрюли,
суп стал недоварен, но спектрально точен.
сосед по комнате хмыкнул и хрюкнул:
"это ж больше не время, а недовременье,
оно ж из трёх секунд состряпано,
только зря занимает помещенье"
и тут заскрипел потолок,
будто там ходит Локк,
и почему-то без разрешения.
из щелей повыпадали
полуразрушенные формулы снов
да веером разлетелись перья сов.
сосед полез на табуретку,
достал оттуда не лампочку и не ракетку,
а крошечный лифт,
ведущий в подвал будущего.
подкрутили какой-то штифт,
воткнули все в розетку,
и лифт заговорил голосом, как будто из стекла:
"триал-версия вашего времени истекла.
для дальнейшего использования
пожалуйста, предъявите слёзы радости
или хотя бы одно искреннее раскаяние".
***
Я не спешил сообщать о своём рождении.
Пока акушер шлёпал по сморщенной заднице,
было достаточно свободного времени
чтобы понять — мне не понравится.
Школа, институт, аспирантура, карьерная
лестница с отполированными ступенями.
Жизнь согласно инструкции, удостоверенной
авторитетными мнениями.
За непродолжительный промежуток — меньше, чем
даже период полураспада плутония —
предписывалось прожить её незамеченным
а саму оставить нетронутой.
Я никак не выделялся в толпе, но вроде бы
где-то между мехматом и тридцатью пятью
меня любили женщины, а не Родина.
Я отвечал им взаимностью.
С соседями по коммунальной квартире на «ты»,
для меня не существовало большей радости,
чем месяцами не выходить из комнаты,
выходя тиражом в «Áрдисе».
Я жил, как Алиса, на двух сторонах зеркала
с ползущей вдоль позолоченной рамы трещиной.
На одной его стороне пожалеть некого,
на другой — сожалеть не о чем.
Листаю фамильный альбом и вижу, что впору бы
заменить надоевшего оформителя,
искренность обветшалых портретов которого
оказалась такой сомнительной.
***
старые травмы не лечатся.
они спрятаны
в чёрных бумажных конвертах,
странно помеченных маркером,
и строгие матери
выдают их при случае со словами:
— дети, будьте внимательны,
проверяйте,
кем и когда получены,
прежде чем доставать
и напрасно злиться,
сопоставляя затмение солнца
с линией перелома чужой ключицы.
у кошки боли,
у собаки боли.
добрые матери часто несносны.
— убедитесь в том,
что размеры костной мозоли на голени
позволяют открыть глаза.
даже если не хочется,
даже если срослось без неё,
и глаза поднимать нельзя.
ну кому ещё знать,
есть ли на звёздах пятна.
— разбирайте конверты, дети.
вам всё понятно?
да,
я всегда без труда нахожу свои.
их со временем стало так много,
что число вызывает испуг.
в соседней комнате
мать собирает лютики с одеяла.
я собираюсь в травмпункт.
по статистике, летом
редко бывают неполные,
но мне и с полным то делать нечего.
в нашем семейном альбоме —
снимки за каждый год.
и все как один засвечены.
***
горстку зёрен в бóрозду, под землицей
прорастут авось.
а начнут до времени колоситься,
оторви и брось.
в наших околесицах пустоцвета
пополам на круг.
прóводами долгими сходит лето
с материнских рук.
перемелет в крошево серый камень
жито не своё.
ну а ей достанется под ногами
колкое жнивьё.
недоноска бледного с тонкой шеей
прятать зареклась.
молодильным яблочком на мишени
воспалённый глаз.
исподлобья щурится в щель прицела
прямо у межи.
не поднял бы голову, звался б целым.
а теперь лежит.
было поле белое, и не стало.
сажа да кармин.
курочка по зёрнышку, всё ей мало.
сколько не корми.
***
#
после зимы
парковые скамейки
подолгу не находят себе мéста.
освободившись от свального греха,
они распрямляют спины
и, переминаясь с ноги на ногу,
ждут своего часа.
одни были бы рады тенистым липам,
где всегда с колясками,
а начнут цвести — ни души.
другие надеются переехать с окраин.
хоть к чёртову колесу,
лишь бы подальше
от собак и бродяжьих ночлежек.
третьи не вынесли сезонных драм.
рублено-
колото-
резаными
они сложены в оцинкованный катафалк
и никуда не спешат;
их места уже кем-то заняты.
#
на аллее парка
я притворяюсь, что спрашиваю.
она — что отвечает.
за разговорами
мы напрасно ищем ту самую,
с проникающим ножевым
в одеревеневшую спину.
/and she will one day say yes/
кто-то другой,
посмелее меня и проворнее многих
как сумел
скопировал нужный текст.
кажется, она улыбалась,
принимая его на свой счёт.
после зимы
нет ни скамьи, ни надписи.
и можно лишь ходить по кругу,
всякий раз встречая чужих себя.
she will one day say…
мы никуда не спешим.
она делает вид, что ошиблась с переводом,
я — что охотно этому верю.
***
Небо апреля маркое,
выпачкано циклонами.
Голуби на Сан-Марковой
словно тетери сонные.
Глухо воркуют сытые,
с осени впрок закормлены
корочкой маргариты и
селфи с едва знакомыми.
Вымокшие до ниточки
под городскими ливнями
тонут в прорехах плиточных
кáлиги пилигримовы.
День, с каннеллони начатый,
тянется канителями.
Я на речном трамвайчике
еду до Сан-Микелевой.
За крепостными стéнами
сердце наружу просится
и бередит сверхсхемными
возле земли Иосифа.
Венецианским и́рисом
выбелено пророчество.
Хоть бы и на Васильевском,
а умирать не хочется.
***
Inter canem et lupum,
Меж волком и псом,
Оттопыренным ухом
Месяц плыл, невесом.
С. Соколов
в декабре идти на ити́ль
засветло поспешать на застывший плёс
по пути собирать дружков
ручкаясь с каждым
всерьёз что есть силы сжимать правую
в левой держать пару точёных
думать о чём-то по холоду на ходу
тонкому льду ждать
колото-резаных ножевых
пока жив
покуда еще без протаек и трещин
стайкой нестись угорело
раскатившись по скользкому
солнцу без дела стоять до пяти
после светить не особо
меж собакой и зверем не рыскать различий
волкособу
сумерки с пользой употребить
больно он в игры мастак по ити́лю
верю-не-верю талдычить от страха
а под рубахой трефóвая масть
эх не пропасть бы за так
спаси и помилуй
Я не спешил сообщать о своём рождении.
Пока акушер шлёпал по сморщенной заднице,
было достаточно свободного времени
чтобы понять — мне не понравится.
Школа, институт, аспирантура, карьерная
лестница с отполированными ступенями.
Жизнь согласно инструкции, удостоверенной
авторитетными мнениями.
За непродолжительный промежуток — меньше, чем
даже период полураспада плутония —
предписывалось прожить её незамеченным
а саму оставить нетронутой.
Я никак не выделялся в толпе, но вроде бы
где-то между мехматом и тридцатью пятью
меня любили женщины, а не Родина.
Я отвечал им взаимностью.
С соседями по коммунальной квартире на «ты»,
для меня не существовало большей радости,
чем месяцами не выходить из комнаты,
выходя тиражом в «Áрдисе».
Я жил, как Алиса, на двух сторонах зеркала
с ползущей вдоль позолоченной рамы трещиной.
На одной его стороне пожалеть некого,
на другой — сожалеть не о чем.
Листаю фамильный альбом и вижу, что впору бы
заменить надоевшего оформителя,
искренность обветшалых портретов которого
оказалась такой сомнительной.
***
старые травмы не лечатся.
они спрятаны
в чёрных бумажных конвертах,
странно помеченных маркером,
и строгие матери
выдают их при случае со словами:
— дети, будьте внимательны,
проверяйте,
кем и когда получены,
прежде чем доставать
и напрасно злиться,
сопоставляя затмение солнца
с линией перелома чужой ключицы.
у кошки боли,
у собаки боли.
добрые матери часто несносны.
— убедитесь в том,
что размеры костной мозоли на голени
позволяют открыть глаза.
даже если не хочется,
даже если срослось без неё,
и глаза поднимать нельзя.
ну кому ещё знать,
есть ли на звёздах пятна.
— разбирайте конверты, дети.
вам всё понятно?
да,
я всегда без труда нахожу свои.
их со временем стало так много,
что число вызывает испуг.
в соседней комнате
мать собирает лютики с одеяла.
я собираюсь в травмпункт.
по статистике, летом
редко бывают неполные,
но мне и с полным то делать нечего.
в нашем семейном альбоме —
снимки за каждый год.
и все как один засвечены.
***
горстку зёрен в бóрозду, под землицей
прорастут авось.
а начнут до времени колоситься,
оторви и брось.
в наших околесицах пустоцвета
пополам на круг.
прóводами долгими сходит лето
с материнских рук.
перемелет в крошево серый камень
жито не своё.
ну а ей достанется под ногами
колкое жнивьё.
недоноска бледного с тонкой шеей
прятать зареклась.
молодильным яблочком на мишени
воспалённый глаз.
исподлобья щурится в щель прицела
прямо у межи.
не поднял бы голову, звался б целым.
а теперь лежит.
было поле белое, и не стало.
сажа да кармин.
курочка по зёрнышку, всё ей мало.
сколько не корми.
***
#
после зимы
парковые скамейки
подолгу не находят себе мéста.
освободившись от свального греха,
они распрямляют спины
и, переминаясь с ноги на ногу,
ждут своего часа.
одни были бы рады тенистым липам,
где всегда с колясками,
а начнут цвести — ни души.
другие надеются переехать с окраин.
хоть к чёртову колесу,
лишь бы подальше
от собак и бродяжьих ночлежек.
третьи не вынесли сезонных драм.
рублено-
колото-
резаными
они сложены в оцинкованный катафалк
и никуда не спешат;
их места уже кем-то заняты.
#
на аллее парка
я притворяюсь, что спрашиваю.
она — что отвечает.
за разговорами
мы напрасно ищем ту самую,
с проникающим ножевым
в одеревеневшую спину.
/and she will one day say yes/
кто-то другой,
посмелее меня и проворнее многих
как сумел
скопировал нужный текст.
кажется, она улыбалась,
принимая его на свой счёт.
после зимы
нет ни скамьи, ни надписи.
и можно лишь ходить по кругу,
всякий раз встречая чужих себя.
she will one day say…
мы никуда не спешим.
она делает вид, что ошиблась с переводом,
я — что охотно этому верю.
***
Небо апреля маркое,
выпачкано циклонами.
Голуби на Сан-Марковой
словно тетери сонные.
Глухо воркуют сытые,
с осени впрок закормлены
корочкой маргариты и
селфи с едва знакомыми.
Вымокшие до ниточки
под городскими ливнями
тонут в прорехах плиточных
кáлиги пилигримовы.
День, с каннеллони начатый,
тянется канителями.
Я на речном трамвайчике
еду до Сан-Микелевой.
За крепостными стéнами
сердце наружу просится
и бередит сверхсхемными
возле земли Иосифа.
Венецианским и́рисом
выбелено пророчество.
Хоть бы и на Васильевском,
а умирать не хочется.
***
Inter canem et lupum,
Меж волком и псом,
Оттопыренным ухом
Месяц плыл, невесом.
С. Соколов
в декабре идти на ити́ль
засветло поспешать на застывший плёс
по пути собирать дружков
ручкаясь с каждым
всерьёз что есть силы сжимать правую
в левой держать пару точёных
думать о чём-то по холоду на ходу
тонкому льду ждать
колото-резаных ножевых
пока жив
покуда еще без протаек и трещин
стайкой нестись угорело
раскатившись по скользкому
солнцу без дела стоять до пяти
после светить не особо
меж собакой и зверем не рыскать различий
волкособу
сумерки с пользой употребить
больно он в игры мастак по ити́лю
верю-не-верю талдычить от страха
а под рубахой трефóвая масть
эх не пропасть бы за так
спаси и помилуй
весна, экскурсия
в такую форму заливают соловья
и льют сироп неделями
чтоб он разлился
трелями
так
закаляют жука
чтоб он летал и сверкал
а на заводе
по производству ужей
тянут уже
блестящие гибкие прутья
у этого
(текста)
как у весны
нет окончания
только финальная нота
***
сезонные скидки
у нас были хорошие
пьющие соседи
они нам всегда сообщали
когда в глории джинс скидка
на детскую джинсовую одежду
покупать её
всё равно было дорого
однажды я так и сказала
хорошим пьющим соседям
тогда они
нам подарили икону
освящённую
для семьи и быта
(после развода
она осталась в квартире
бывшего мужа)
***
несколько раз мне попадался
один и тот же ролик:
японская женщина в офисе,
полном мужчин, других женщин
все заняты работой, в строгих
деловых костюмах. и она сама — единственная полностью раздета, даже туфли пришлось
оставить где-то за кадром.
люди в офисе, конечно, работают,
но немного посмеиваются над ней, задирают, так скажем.
какие-то необязательные поручения раздают,
а у неё там ещё
бумага
застревает в шредере
и никто не хочет помочь
в общем, ужас. потом я узнала,
что это такой жанр
современной порнографии,
где один-единственный — голый,
испытывает в связи с этим определённый
моральный дискомфорт.
а ещё позже, ну так, из любопытства
изучая этот жанр,
увидела тот изначальный ролик
целиком, с момента
где девушка ещё одета как все
и неприятно хамит
коллегам:
- госпожа якаури, подайте, пожалуйста, бумаги по делу господина якимото
- слышь, чмо, я тебе не подписывалась бумаги подавать, ты отстой
- госпожа якаури, я вас прошу соблюдать субординацию, мы с вами коллеги и я призываю вас к порядку
- ты мне не коллега, продукт порицаемой беспечности на стыке
отрасли рыбоводства и горной промышленности
ну и так далее. приблизительно так —
это всё конечно происходит
на японском, так что диалоги
я додумала по жестам,
языку (одетого) тела и выражениям лиц
участников.
и вот, когда она уже всех в офисе совершенно вымотала
своим поведением невыносимым,
приходит главный начальник.
что мне нравится больше всего,
все они, эти люди,
совершенно невыдающиеся,
серые люди в серых костюмах
какой-то
спорной комплекции,
со скучными хмурыми лицами
сидят за столами и пытаются заработать деньги, чтобы вечером немного отдохнуть, а в выходные — отдохнуть немного больше
и главный начальник - он тоже,
чувствуется,
совсем недавно сам
был таким,
а теперь вот повысили
теперь у него авторитет, власть
он тонко понимает
гнетущее настроение в офисе:
- как же эта стерва всех тут достала,
но она вдова моего лучшего
финансиста,
который умер, составляя ежеквартальный отчёт за этим самым столом и я поклялся ему перед смертью, что никогда её не уволю,
(это он бормочет себе под нос
на раздражённом японском,
без субтитров, но тут
очевидно и так:
в его голове рождается
план
мести
)
и вот, он заставляет её
снимать одну за другой
детали офисной одежды
под ними
проясняется женщина - слабая,
испуганная:
сковано и неловко приседающая
за стопкой деловых бумаг
на нижней полке
опасливо спустившаяся по поручению
неосновной, черной лестницей
в соседний отдел
только чтобы встретить на лестничной
площадке жёстких женских коллег,
а они там тоже ждали
такого момента,
показать своё недовольство,
они, конечно, выдадут ей необходимый документ,
но сначала потрогают за грудь,
посмеются
как же меня возбуждает
маленькая странная справедливость
вежливое отношение
к коллегам
обычная
жизнь
***
одинокий человек пишет
отзыв на маркетплейсе для других людей ии как человек
жене моей очень понравилось
декоративное кашпо
с отверстием для дренажа, теперь
мы поедем в цветочный,
выбирать
лучшее растение для. отзыв
дополню позже, но знаю заранее
она — будет в восторге.
потом мы в кафе
отпразднуем это маленькое
приятное для нашей семьи событие
маковым тортом (это любимый
десерт супруги, в локальном
местечке
скидка 10% до 12 дня) с кофейным
напитком, вернёмся домой
под летним дождём она скажет
те самые слова, что я ждал (о любви.
и страсти какие,
чему станет свидетелем
этот горшок и растущий в нём
лиственный зверь,
артикул товара, смотрите мой отзыв)
мы всегда закрываем дверь
<...>
//
вас устраивает
такой отзыв? хотели бы вы
что-то изменить?
//
человек
вздыхает
и всё сообщение начинает
заново
(своим дыханием)
достоинства: хороший горшок
недостатки: нет жены
отзыв: думал продают с цветком
как жаль, что для написания
отзыва, нужно действительно
выкупить,
думает человек,
переминая в руках, оглядывая
упаковочные бумаги свидетельства сертификаты
обещания
качества
встреч
***
на похоронах
всегда должны быть дети
нас-детей —
отвели в отдельную комнату
после того как мы поели рис с изюмом
и попросили скорбеть,
сами — пили.
а мы начали баловаться.
тогда бабушка пришла и наругала нас.
мы ненадолго притихли
но потом снова
начали баловаться, расшумелись,
пришёл дедушка,
стоял, смотрел, улыбаясь,
ничего не сказал, как всегда.
как всегда,
он бы и конфеты дал,
но уже там позвали
и он стал подниматься
в луче яркого света,
как на лифте
и пальто задрожали на вешалке,
не хотели прощаться
***
когда-то мы с мамой рвали газеты
для хомячков
потому что хомячки маленькие
и большую газету им не прочесть
нужно много бежать
через весь лес
от одного края листа
до другого края (лиса)
страшно, как тут запомнить
о чём прочитал
потом оказалось, мы рвали газеты
вместо опилок
их никто не смотрел
ни хомяки, ни настоящие
рослые
люди. газеты сами торчали
в почтовом ящике
молчали на своём языке
непонятном
для жителей на девятом
этаже панельного дома
и выше
с подтекающей
крышей
потом оказалось,
хомячки для нас каждую ночь
грызли какие-то фрукты, картошки
делали клей для газет
и разносили их, цельными, с топотом
в почтовый обратно и в ящик
чтобы мы
(повторно бесповоротно)
заботились о них
и дальше
по-настоящему
в такую форму заливают соловья
и льют сироп неделями
чтоб он разлился
трелями
так
закаляют жука
чтоб он летал и сверкал
а на заводе
по производству ужей
тянут уже
блестящие гибкие прутья
у этого
(текста)
как у весны
нет окончания
только финальная нота
***
сезонные скидки
у нас были хорошие
пьющие соседи
они нам всегда сообщали
когда в глории джинс скидка
на детскую джинсовую одежду
покупать её
всё равно было дорого
однажды я так и сказала
хорошим пьющим соседям
тогда они
нам подарили икону
освящённую
для семьи и быта
(после развода
она осталась в квартире
бывшего мужа)
***
несколько раз мне попадался
один и тот же ролик:
японская женщина в офисе,
полном мужчин, других женщин
все заняты работой, в строгих
деловых костюмах. и она сама — единственная полностью раздета, даже туфли пришлось
оставить где-то за кадром.
люди в офисе, конечно, работают,
но немного посмеиваются над ней, задирают, так скажем.
какие-то необязательные поручения раздают,
а у неё там ещё
бумага
застревает в шредере
и никто не хочет помочь
в общем, ужас. потом я узнала,
что это такой жанр
современной порнографии,
где один-единственный — голый,
испытывает в связи с этим определённый
моральный дискомфорт.
а ещё позже, ну так, из любопытства
изучая этот жанр,
увидела тот изначальный ролик
целиком, с момента
где девушка ещё одета как все
и неприятно хамит
коллегам:
- госпожа якаури, подайте, пожалуйста, бумаги по делу господина якимото
- слышь, чмо, я тебе не подписывалась бумаги подавать, ты отстой
- госпожа якаури, я вас прошу соблюдать субординацию, мы с вами коллеги и я призываю вас к порядку
- ты мне не коллега, продукт порицаемой беспечности на стыке
отрасли рыбоводства и горной промышленности
ну и так далее. приблизительно так —
это всё конечно происходит
на японском, так что диалоги
я додумала по жестам,
языку (одетого) тела и выражениям лиц
участников.
и вот, когда она уже всех в офисе совершенно вымотала
своим поведением невыносимым,
приходит главный начальник.
что мне нравится больше всего,
все они, эти люди,
совершенно невыдающиеся,
серые люди в серых костюмах
какой-то
спорной комплекции,
со скучными хмурыми лицами
сидят за столами и пытаются заработать деньги, чтобы вечером немного отдохнуть, а в выходные — отдохнуть немного больше
и главный начальник - он тоже,
чувствуется,
совсем недавно сам
был таким,
а теперь вот повысили
теперь у него авторитет, власть
он тонко понимает
гнетущее настроение в офисе:
- как же эта стерва всех тут достала,
но она вдова моего лучшего
финансиста,
который умер, составляя ежеквартальный отчёт за этим самым столом и я поклялся ему перед смертью, что никогда её не уволю,
(это он бормочет себе под нос
на раздражённом японском,
без субтитров, но тут
очевидно и так:
в его голове рождается
план
мести
)
и вот, он заставляет её
снимать одну за другой
детали офисной одежды
под ними
проясняется женщина - слабая,
испуганная:
сковано и неловко приседающая
за стопкой деловых бумаг
на нижней полке
опасливо спустившаяся по поручению
неосновной, черной лестницей
в соседний отдел
только чтобы встретить на лестничной
площадке жёстких женских коллег,
а они там тоже ждали
такого момента,
показать своё недовольство,
они, конечно, выдадут ей необходимый документ,
но сначала потрогают за грудь,
посмеются
как же меня возбуждает
маленькая странная справедливость
вежливое отношение
к коллегам
обычная
жизнь
***
одинокий человек пишет
отзыв на маркетплейсе для других людей ии как человек
жене моей очень понравилось
декоративное кашпо
с отверстием для дренажа, теперь
мы поедем в цветочный,
выбирать
лучшее растение для. отзыв
дополню позже, но знаю заранее
она — будет в восторге.
потом мы в кафе
отпразднуем это маленькое
приятное для нашей семьи событие
маковым тортом (это любимый
десерт супруги, в локальном
местечке
скидка 10% до 12 дня) с кофейным
напитком, вернёмся домой
под летним дождём она скажет
те самые слова, что я ждал (о любви.
и страсти какие,
чему станет свидетелем
этот горшок и растущий в нём
лиственный зверь,
артикул товара, смотрите мой отзыв)
мы всегда закрываем дверь
<...>
//
вас устраивает
такой отзыв? хотели бы вы
что-то изменить?
//
человек
вздыхает
и всё сообщение начинает
заново
(своим дыханием)
достоинства: хороший горшок
недостатки: нет жены
отзыв: думал продают с цветком
как жаль, что для написания
отзыва, нужно действительно
выкупить,
думает человек,
переминая в руках, оглядывая
упаковочные бумаги свидетельства сертификаты
обещания
качества
встреч
***
на похоронах
всегда должны быть дети
нас-детей —
отвели в отдельную комнату
после того как мы поели рис с изюмом
и попросили скорбеть,
сами — пили.
а мы начали баловаться.
тогда бабушка пришла и наругала нас.
мы ненадолго притихли
но потом снова
начали баловаться, расшумелись,
пришёл дедушка,
стоял, смотрел, улыбаясь,
ничего не сказал, как всегда.
как всегда,
он бы и конфеты дал,
но уже там позвали
и он стал подниматься
в луче яркого света,
как на лифте
и пальто задрожали на вешалке,
не хотели прощаться
***
когда-то мы с мамой рвали газеты
для хомячков
потому что хомячки маленькие
и большую газету им не прочесть
нужно много бежать
через весь лес
от одного края листа
до другого края (лиса)
страшно, как тут запомнить
о чём прочитал
потом оказалось, мы рвали газеты
вместо опилок
их никто не смотрел
ни хомяки, ни настоящие
рослые
люди. газеты сами торчали
в почтовом ящике
молчали на своём языке
непонятном
для жителей на девятом
этаже панельного дома
и выше
с подтекающей
крышей
потом оказалось,
хомячки для нас каждую ночь
грызли какие-то фрукты, картошки
делали клей для газет
и разносили их, цельными, с топотом
в почтовый обратно и в ящик
чтобы мы
(повторно бесповоротно)
заботились о них
и дальше
по-настоящему
Вошедшие в короткий список группы «Разум»
Фридрих Фрайтаг
Васильвицкая Мария
Петр Крючков
Елизавета Чернова
Неоклассик
Елена Пелеолог
Подборки текстов
КРОВОПУСКАНИЕ
все спятили.
ещё не спятил? спять.
кровопускание
пускает время вспять.
деконденсируются родники.
мы пара рода, хронодвойники.
[покойники.]
а если так,
нельзя не охватиться подозрением.
здесь тёмные века —
века
до зрения.
* * *
мой лучший друг
за что же ты раздавлен
как майский жук
ногою моего отца
а мы лишь накануне
во дворе
с тобой расстались
и вот ты плоский
жидкий
жук
а не пацан
отец тебя
с подошвы соскребает
и морщится
как будто ты говно
так не бывает нет
так не бывает
не бывает
у нас с отцом
совсем другой был уговор
что всё моё
оно моё
и точка
что только я
своих друзей
в пюре
давлю
мой милый друг
я отыщу тебя
и душеньку шмелистую твою
прицельным щелбаном
собью с цветочка
* * *
спичка
спичка
спичка
спичка
спичечка
чирк чирик
чирикнулась
о личико
чёт нечёт
щетиночка
и щёчка
щёчки
уголочек
щепки
уголёчек
* * *
я умирающый не патаму шта умираю
а всмысли что у-мира-ющый то ест ь ищущый
и я ищу каво чево и где ни зна ю
да пустим сло во?
под руко й?
по д пишущэй?
прасти за рифму я сево дня не в удари
вернеи дажы што в удари но па галаве
далжно быть ктота за спиною был в угари
на вернае то т крепкий звери лицый парен ь
я умирающый он бил миня по гылаве
* * *
присев на корточки я с грядки ел крыжовник во рту слюнявил перемалывал в желе тем летом я смотрел зелёный слоник и слоника зелёного жалел я плакал мама мама что же с жизнью зачем живём мы так как мы живём а мама отвечала ну-ка сдристни не заслоняй своим нытьём дверной проём
все спятили.
ещё не спятил? спять.
кровопускание
пускает время вспять.
деконденсируются родники.
мы пара рода, хронодвойники.
[покойники.]
а если так,
нельзя не охватиться подозрением.
здесь тёмные века —
века
до зрения.
* * *
мой лучший друг
за что же ты раздавлен
как майский жук
ногою моего отца
а мы лишь накануне
во дворе
с тобой расстались
и вот ты плоский
жидкий
жук
а не пацан
отец тебя
с подошвы соскребает
и морщится
как будто ты говно
так не бывает нет
так не бывает
не бывает
у нас с отцом
совсем другой был уговор
что всё моё
оно моё
и точка
что только я
своих друзей
в пюре
давлю
мой милый друг
я отыщу тебя
и душеньку шмелистую твою
прицельным щелбаном
собью с цветочка
* * *
спичка
спичка
спичка
спичка
спичечка
чирк чирик
чирикнулась
о личико
чёт нечёт
щетиночка
и щёчка
щёчки
уголочек
щепки
уголёчек
* * *
я умирающый не патаму шта умираю
а всмысли что у-мира-ющый то ест ь ищущый
и я ищу каво чево и где ни зна ю
да пустим сло во?
под руко й?
по д пишущэй?
прасти за рифму я сево дня не в удари
вернеи дажы што в удари но па галаве
далжно быть ктота за спиною был в угари
на вернае то т крепкий звери лицый парен ь
я умирающый он бил миня по гылаве
* * *
присев на корточки я с грядки ел крыжовник во рту слюнявил перемалывал в желе тем летом я смотрел зелёный слоник и слоника зелёного жалел я плакал мама мама что же с жизнью зачем живём мы так как мы живём а мама отвечала ну-ка сдристни не заслоняй своим нытьём дверной проём
кораблики
Воскресенье.
Завтра в садик,
а я мечтаю о том,
что уже перед выходом мама сядет,
бросит выцветшее пальто,
засмеётся и скажет:
- Мы сегодня дома и завтра, и навсегда.
Приготовит мне сладкую кашу.
Нет. Мы снова идём туда.
Маме надо бежать, и она исчезает.
Я остаюсь одна.
Кораблики на моей рубашке знают,
Как мне нужна она.
А воспитательница злая ведьма Урсула.
Как-то раньше нас всех уснула,
зарядил пистолетик Сашка
комочками из манной каши,
и прямо ведьме в лоб,
и ещё в глаз,
наверняка чтоб.
Сашке сильно тогда влетело
Отец потом говорил: «за дело».
Но меня Саня не сдал,
что это были мои пульки -—
он как и я ненавидела детсад.
Всегда был рядом и в группе, и на прогулке.
Допивал за меня противное молоко,
на обед я ему отдавала второе,
об этом не знал никто.
Был он моим героем.
Как всегда всех к пяти разбирали,
я расстёгивала и застёгивала сандалии,
пересчитывала кораблики на рубашке,
делала вид,что не страшно:
зажмуривала глаза, что есть силы,
просила,
чтобы меня не забыли.
Вот бы вдруг в этот вечер
папа пришёл,
посадил меня на плечи
и унёс домой.
Сильный такой —мой.
Перешагивал бы на раз два лужи,
а мама ждала и готовила ужин.
И мы успеем к шести…
Уже полшестого
Никто и не думала за мной идти.
Да и папы нет такого.
А мне бы обычного папу
и маме, чтобы не плакала.
Она прибежит за мной вся никакая.
-Опять ваша сидит последняя,-
Шипит на маму воспитка–ведьма морская,
а мы с мамой домой поплывём
медленно
медленно
***
баба люда
считала что я слишком худая
такая худая что это худо надо из меня изгонять
пирожками блинами
плавающей гречей в холодном молоке
худо извергалось потом из меня полдня
не помогало
но верила
сработает
когда бабушка купала меня
то каждый раз бормотала на воду
водила руками
как с гуся вода с нашей маши худоба
как с гуся вода с нашей маши худоба
как с гуся вода с нашей маши худоба
никакого гуся я не видела
не помогало и это
но верила
сработает
я оставалась худой
только и слышала кругом
почему ты такая худая
сейчас мне говорят
повезло тебе
быть худой
скалятся
а бабушка так и шепчет за моей спиной
злу зубу заговаривает
верю
сработает
мама папа я
спортивная семья
мама часто делала сальто
от кухни до зала выполняла кульбиты
на ужин кромсала салат нам
с лицом сильно побитым
отец упражнялся
в метании мамы
иногда бутылок из-под пива
голова у меня была маленькой
снаряды летели мимо
но как-то ударом хлёстким
отец показал
какие во мне прятались звёзды
поэтому я занялась не то чтобы спортом
а кормила бродячих собак
в коробке домой тащила котят
пока папины звери внутри него спят
шептала
Отче наш да будет воля твоя яко на небеси
положи меня также в коробку
унеси
дедолетье
мне восемь дедушке за восемь
всё лето с ним помню
последнее и единственное
на зелёном запоржце он увозил меня в
дедонежинск
это где-то между поздней старостью
и ранним детством
у деда не было карты
он сверял маршрут по своему солнцу
оно у него было
точно знаю
было
где сердце
чуть левее
руль вертелся вокруг своей оси
мир вертелся вокруг нас
приехали
домик огород и
небо
звёздочка моя собирай малину
пока не опала
ох наедимся
дети солнца
играли с его золотыми кудрями
вдоль забора из белых зубов дракон
росла малина
ещё не опала
я точно знаю
деда дрался с драконом
у него жуткий шрам на шее
кто так криво зашил
умела бы я шить
между делом от одной грядки к другой
деда целовал мои обгоревшие щёки
он пах жареной картошкой
свежими огурцами
малины набрался тазик
столько не было ещё
в моей маленькой жизни
ох наедимся
ох наедимся
деда хмурил брови
тучи надвигаются звёздочка моя
сейчас быстро их разгоню
ууууууууу
деда дул дул на тучи
смешной ты деда
смешной
а говоришь старый
тучи отступали
на время
ешь ешь моя звёздочка
пока не наешься
и я поем
мне за сорок
его нет
узнала от мамы
дед неродной
кудри были седые
малины много есть нельзя
заболит живот
деда
жди меня
на зелёном запоржце
помчимся в твой
дедонежинск
объедаться малиной которая
опала
ну и что
животы уже не заболят
не
сказка
волки терзают солнце
разлилась кровь по небесному своду
муж свинушку убил
на хлебе и молоке кормленную
жена щи наварила
жирные
наелся муж досыта
спит
домовой по избе шаркает
печь под телами стынет
люльку пустую качает кикимора
куклу себе прядёт
из тряпья и кожи
будешь моей лялькой
будешь моей куклой
неродившейся
бесполезною
звери птицы гады рыбы
петь тебе будут
кьяк-кьяк
ку-ку
куклу прядёт кикимора
жена слёзы глотает
всхлипывает
муж свинушку убил
муж свинушку убил
к утру
молоко в крынке
скисло
муж говорит
творог будет
***
когда бабуля приезжала
погостить
она стряпала булочки
булочки-минутки
говорила она
пока заводила тесто
минутка
пока я ждала
минутка
пока тесто дышало
минутка
в центр каждой минутки
бабуля клала карамельки
от жара они таяли
заполняли собой
минутки
булочки
разлетались на ура
минутка папе
минутка маме
и целая жизнь
мне
***
Серо-сараевая заплата,
Пришитая на зады,
Нитки ржавые из досо́к.
В раме Малевича набухает хохлатое
Торжество пестроты,
Бьющее гусеницу в висок.
Божия бабушка наполола,
Вкопала и поцвела.
К лету вырастила ключи —
Прыгает клубной картошкой по грядке голая,
Раскалясь добела,
Заговор взваривая, ворчит
Что-то про ом мани, пламя хум, жгучий хрен,
Самбха́ра бима́на джа́ва хум ом!
Редька, смородина — ом!
Петрушка — ом!
Клубника — А-У-М!
Взлетает по жерди куриной хорьком,
Выгоняет Тая Кудах,
Выпивает яйцо,
Светлеет лицом,
Сотни очей раскрывая, и в тех очах
Растут побеги души.
А гнезда старая
Сносит на шифер
крыши
сарая
мира.
Села с прямой спиной как порох —
Впервые за лет полста,
Вспухла августовским огнём,
Зрелищем, больно смотреть которое
Жимолости кустам,
Розам, крыжовникам — ом!
Клубни дыма, высо́ко пламя.
Как же тепло, мой бог.
Как же нам жить — без сарая?
Ом ма́ни,
Ох.
***
Смеюсь, свечусь и распадаюсь
На нечто более простое,
Звеня, развязываю завязь
И расцветаю пестротою
С невероятной быстротою.
Куда лечу, зачем так быстро
Сгораю мятным фейерверком,
Роняя в тьму густые искры,
Сверкну — и меркну, меркну, меркну,
Небрежно блики сыпля сверху?
Затем
Чуть выдох бросив оземь,
Восстану зайчиком из пепла.
И снова дрожь, и взрывы-розы,
И термоядерное пекло…
Покуда небо не ослепло.
***
Маша режет салат в салат
а сама-то ревёт ревмём
губыкомкая невпопад
потрошит огурца живьём
покавжика мне семена!
амурашками побежал?
и кромсает как смерть бледна
кожу стряхивая с ножа
пилит пальцы тупым ту-пым
боль не чувствует существо
по столу огурец уплыл
похрустит и простит его
* * *
рука сквозь строки к небу тянется
ты пролезаешь меж канатов
чешуекрылая красавица
танцующая по квадрату
уклон удар увы не выживешь
ещё к настилу подлетая
подумаешь ну как красиво же
так в жизни просто не бывает
ползёшь по краешку сознания
любя чужое вдохновение
роняя капу понимания
в остановившемся мгновении
кружится звёздная вселенная
к твоим завидкам равнодушная
и ты встаёшь двумя коленями
и гонга горний голос слушаешь
* * *
Я падаю тебя
Тебе предлог не нужен
Предположенья тоже оскорбят
В лазури светлой зоркий циркуль кружит=
Рисуя под глазами октября
Тебе лечу
Ломать ключицы смысла
Свищу в ушах подобный кирпичу
Что бросила судьба в злодейку-крысу
С изяществом волшебницы вин-чунь
Летай меня
И я тебя летаю
Кентавр крылатый пёрышко коня
Господними щипцами завитая
Сияет золотая запятая
И расправляет зонтики огня
Серо-сараевая заплата,
Пришитая на зады,
Нитки ржавые из досо́к.
В раме Малевича набухает хохлатое
Торжество пестроты,
Бьющее гусеницу в висок.
Божия бабушка наполола,
Вкопала и поцвела.
К лету вырастила ключи —
Прыгает клубной картошкой по грядке голая,
Раскалясь добела,
Заговор взваривая, ворчит
Что-то про ом мани, пламя хум, жгучий хрен,
Самбха́ра бима́на джа́ва хум ом!
Редька, смородина — ом!
Петрушка — ом!
Клубника — А-У-М!
Взлетает по жерди куриной хорьком,
Выгоняет Тая Кудах,
Выпивает яйцо,
Светлеет лицом,
Сотни очей раскрывая, и в тех очах
Растут побеги души.
А гнезда старая
Сносит на шифер
крыши
сарая
мира.
Села с прямой спиной как порох —
Впервые за лет полста,
Вспухла августовским огнём,
Зрелищем, больно смотреть которое
Жимолости кустам,
Розам, крыжовникам — ом!
Клубни дыма, высо́ко пламя.
Как же тепло, мой бог.
Как же нам жить — без сарая?
Ом ма́ни,
Ох.
***
Смеюсь, свечусь и распадаюсь
На нечто более простое,
Звеня, развязываю завязь
И расцветаю пестротою
С невероятной быстротою.
Куда лечу, зачем так быстро
Сгораю мятным фейерверком,
Роняя в тьму густые искры,
Сверкну — и меркну, меркну, меркну,
Небрежно блики сыпля сверху?
Затем
Чуть выдох бросив оземь,
Восстану зайчиком из пепла.
И снова дрожь, и взрывы-розы,
И термоядерное пекло…
Покуда небо не ослепло.
***
Маша режет салат в салат
а сама-то ревёт ревмём
губыкомкая невпопад
потрошит огурца живьём
покавжика мне семена!
амурашками побежал?
и кромсает как смерть бледна
кожу стряхивая с ножа
пилит пальцы тупым ту-пым
боль не чувствует существо
по столу огурец уплыл
похрустит и простит его
* * *
рука сквозь строки к небу тянется
ты пролезаешь меж канатов
чешуекрылая красавица
танцующая по квадрату
уклон удар увы не выживешь
ещё к настилу подлетая
подумаешь ну как красиво же
так в жизни просто не бывает
ползёшь по краешку сознания
любя чужое вдохновение
роняя капу понимания
в остановившемся мгновении
кружится звёздная вселенная
к твоим завидкам равнодушная
и ты встаёшь двумя коленями
и гонга горний голос слушаешь
* * *
Я падаю тебя
Тебе предлог не нужен
Предположенья тоже оскорбят
В лазури светлой зоркий циркуль кружит=
Рисуя под глазами октября
Тебе лечу
Ломать ключицы смысла
Свищу в ушах подобный кирпичу
Что бросила судьба в злодейку-крысу
С изяществом волшебницы вин-чунь
Летай меня
И я тебя летаю
Кентавр крылатый пёрышко коня
Господними щипцами завитая
Сияет золотая запятая
И расправляет зонтики огня
***
Мел – память о ракушке.
Мука – о злаке.
Кость – о теле.
Бумага – о дереве.
Память белая, как север эллипса,
как макушки у литосферы.
Улитка серым пятном
заснула где-то в снегу –
петрификат: «могу, но как-нибудь позже».
Время налогом гложет
гибкую ветвь судьбы.
Белая стружка сыпется в корпус мозга.
Между «позже» и «поздно»
Сокращается расстояние:
«Из пункта А в пункт В с постоянной скоростью.. Через какое время
смерть перегонит жизнь?»
Завяжи пуповину ба́нтом
и ступай на канат под куполом.
Половину откупишь наглостью
а вторую – удачей,
маленький Гуттаперчевый мальчик..
А иначе, застынешь ещё у две́ри
глышкой луны –
памятью о Гигантском ударе с Тейей.
Белой-белой.
***
Улица.
Тени расплываются
незнакомцами.
На лицах
обкромсанные, раскрашенные
выражения собственного я.
Вот:
Я довольное – рыжее,
Я усталое – асфальтовое.
Кафельная мозаика,
дробление морулы-первочастицы:
Колени, ресницы, уши.
Заразное настроение
поражает слабые души.
Позже,
когда кожа не ощущается
от сенсорного избытка,
ощупываю скорые мысли, со́рные вспышки памяти, солёное детство.
Пытка –
вспоминать свой цвет и свое место.
И если их вовсе нет?
Чувствую
инаковое индиго.
Иди – говорит – дикая, в Индию
и переродись, наконец, во что-нибудь золотое.
***
Жду во ржи поникшим колосом,
жду в тиши пугливым голосом.
Между рельсами слогов,
не запаянных в слова.
Ветер жду.
Мне Моло́х и Котлован
измельчили тонкий дух
о стальные жернова́.
Только слух –
радар.
Ветер будет выть о горе,
облака загнав в овчарню.
Чад разбавит
мыслями.
Прицеплюсь, повисну я
на руках свободы.
Места в черноземе мало:
глина вяжет горьким салом,
пылью, солью,
жжет мозолью,
едким мылом.
Ветер жду,
как лист бескрылый..
«Четыре трактовки»
Тишина
- это прочный пласт
трансформации от скитания.
Приращенье китовых ласт
вместо лап.
И с китами я
обращаю наземность слов
в океанский зов.
- отрицательно громкий звон,
уплотняющий ткань среды
между двух аномальных зон:
«Все» и «Ты».
Тишина
- токсин одиночества,
от нее немеет язык,
голос встает на стык
мыслей, отмытых
до́чиста.
Остановка внутри стиха
направительна
и тиха.
***
Сиди в темноте
и притворяйся вещью.
Будь свечкой возле икон,
где о тех говорят, о ком
забывали прежде.
Если хочешь, конечно,
Нежным воском
о ком-то плакать.
Или хочешь, можешь стать стулом.
Только выпрями спину,
Сутулый никуда не годится.
Поддерживай
поясницу того,
кто будет садиться.
Если ты выберешь быть стаканом,
наполнись наполовину.
И так нам
многое на́ пол
из полных стаканов вылилось.
Только не будь, пожалуйста,
зеркалом.
В этой старинной чугунной раме..
Зеркало - лгун, камень,
на шее себялюбивых.
Самый короткий путь разглядеть себя
в круглой коробке мира.
К тому же, стань я вампиром,
Мы никогда не встретимся.
Сниться тебе ничего с этих пор не будет,
Веришь? Проклятье сердца - мечта и сон:
Вещее освещает путь к вещи
людям,
А самим вещам
Незачем..
Мел – память о ракушке.
Мука – о злаке.
Кость – о теле.
Бумага – о дереве.
Память белая, как север эллипса,
как макушки у литосферы.
Улитка серым пятном
заснула где-то в снегу –
петрификат: «могу, но как-нибудь позже».
Время налогом гложет
гибкую ветвь судьбы.
Белая стружка сыпется в корпус мозга.
Между «позже» и «поздно»
Сокращается расстояние:
«Из пункта А в пункт В с постоянной скоростью.. Через какое время
смерть перегонит жизнь?»
Завяжи пуповину ба́нтом
и ступай на канат под куполом.
Половину откупишь наглостью
а вторую – удачей,
маленький Гуттаперчевый мальчик..
А иначе, застынешь ещё у две́ри
глышкой луны –
памятью о Гигантском ударе с Тейей.
Белой-белой.
***
Улица.
Тени расплываются
незнакомцами.
На лицах
обкромсанные, раскрашенные
выражения собственного я.
Вот:
Я довольное – рыжее,
Я усталое – асфальтовое.
Кафельная мозаика,
дробление морулы-первочастицы:
Колени, ресницы, уши.
Заразное настроение
поражает слабые души.
Позже,
когда кожа не ощущается
от сенсорного избытка,
ощупываю скорые мысли, со́рные вспышки памяти, солёное детство.
Пытка –
вспоминать свой цвет и свое место.
И если их вовсе нет?
Чувствую
инаковое индиго.
Иди – говорит – дикая, в Индию
и переродись, наконец, во что-нибудь золотое.
***
Жду во ржи поникшим колосом,
жду в тиши пугливым голосом.
Между рельсами слогов,
не запаянных в слова.
Ветер жду.
Мне Моло́х и Котлован
измельчили тонкий дух
о стальные жернова́.
Только слух –
радар.
Ветер будет выть о горе,
облака загнав в овчарню.
Чад разбавит
мыслями.
Прицеплюсь, повисну я
на руках свободы.
Места в черноземе мало:
глина вяжет горьким салом,
пылью, солью,
жжет мозолью,
едким мылом.
Ветер жду,
как лист бескрылый..
«Четыре трактовки»
Тишина
- это прочный пласт
трансформации от скитания.
Приращенье китовых ласт
вместо лап.
И с китами я
обращаю наземность слов
в океанский зов.
- отрицательно громкий звон,
уплотняющий ткань среды
между двух аномальных зон:
«Все» и «Ты».
Тишина
- токсин одиночества,
от нее немеет язык,
голос встает на стык
мыслей, отмытых
до́чиста.
Остановка внутри стиха
направительна
и тиха.
***
Сиди в темноте
и притворяйся вещью.
Будь свечкой возле икон,
где о тех говорят, о ком
забывали прежде.
Если хочешь, конечно,
Нежным воском
о ком-то плакать.
Или хочешь, можешь стать стулом.
Только выпрями спину,
Сутулый никуда не годится.
Поддерживай
поясницу того,
кто будет садиться.
Если ты выберешь быть стаканом,
наполнись наполовину.
И так нам
многое на́ пол
из полных стаканов вылилось.
Только не будь, пожалуйста,
зеркалом.
В этой старинной чугунной раме..
Зеркало - лгун, камень,
на шее себялюбивых.
Самый короткий путь разглядеть себя
в круглой коробке мира.
К тому же, стань я вампиром,
Мы никогда не встретимся.
Сниться тебе ничего с этих пор не будет,
Веришь? Проклятье сердца - мечта и сон:
Вещее освещает путь к вещи
людям,
А самим вещам
Незачем..
"Вычисляя NPC-персонажа"
аю́о аю́а сказал человек закавыченный.
погоны на старой дырявой шинели без лычек,
по бычьи мычит, смотрит вверх как свинья
на меня. я - обычный, таких нас тут тысячи
северян.
маéо мяéё и бьёт головой о ступень.
распластан, расхристан у паперти. долго ли долго ли
сидеть ему вечность под богом под богом ли,
сдаваясь толпе.
всё самое важное писано на бересте.
у храма огромные двери резные и толстые стены.
они и меня поражают, не только блаженных.
он словно из нескольких сшит-перешит,
у нищего уши телячьи, немытые вши.
он слушает молча, когда запоёт благовест.
и колокол бьёт не снаружи, а прямо в его голове.
и колокол бьёт не снаружи исья́сте ия́се.
я слушаю молча.
стихают по осени ива и ясень,
мальчишки на ужин бегут, веселясь,
кидаясь всугонку камнями в блаженного.
счастливого не нагадали на воронограе.
вари́и ивáри, а может и вовсе глумились, играя.
а я - это я,
мне кажется, сам я ушёл далеко,
читаю и мыслю, молюсь на иконы. и, вроде бы,
наивно никем не влеком.
юродивый знает о том, что юродивый,
все прочие попросту выселки дураков,
безликово-фоновый шум.
даю ему хлеба и денег полушку.
кушу откушу укушууу.
покушай малясь, не говей, да дождями запей,
на службу почаще ходи, хорошо тут в приходе.
и пусть на тебе и в тебе заживает всё как на клопе.
гордыню, блаженный, смири,
и станешь как я - юродивым.
аю́а аю́ё
***
с одного сапога аня пьёт сама
с другого поит коня
это страна ежедневных дождей
заоблачная самара
когда конь допивает воду она наклоняется
хватает сапог
и выливает с носка остатки в клумбу с орхидеями
сапоги просушивает на печи
обувается в сенях
ей некогда переживать о ерунде
бабка в детстве аню учила
расти как все но не похожей на меня
и не похожей на других
а после смерти завещала девке сапоги
ещё не стоптаны
неделя за месяцем
по самаре топали потопы
думали перебесятся не перебесились
росли апельсиновые грибы
буянил бык, крушил ограду
сегодня ане снова работать
и только ветры радуют
на малость
клокочут кудри под зонтом
за горизонт прячется дождь
а утром сначала:
с одного сапога аня поит коня
с другого пьёт сама
она их путает не от ума
а конь не силится её понять
над городом степью лесом
вода каплет освящённая
не бесная
с неё и здоровье и по дому слад
каждый вечер аня молится и просит ещё
хочет чтобы дождь промыл раны добела
помолилась помолилась прилегла
сапоги сготовленные у полатей
захочешь убрать не уберёшь
соседи просят аня может быть хватит
надоел уже дождь
***
"Иное небо"
закатное бордовое нутро
едва ли не сочится с узкой смычки.
с кудрявой бородою хлебороб
закостенелым пальцем тычет
туда, где прежде мужики
паслись у речки, ошиваясь,
стояли здания на сваях.
теперь поглянь — а нет таких.
сейчас земля заместо неба,
а к небу вниз притягивает хлеб.
навыворот кобыла тянет плуг,
и быть солнцестоянию, теплу
немного ближе к сивым нивам.
смотрю на небо прямо вглубь —
оно по своему красиво.
а хлебороб, кнутом шпыняя
с реки довольных мужиков,
глядел на марево-коня.
дышалось, думалось легко.
расклеен и развёрнут, внове сшит,
изменчив наш цветущий мир —
в нём небо не снаружи, а внутри.
и ни души.
***
"Обломок разбитого корабля"
рыбы в безвременье молятся, молятся, дышат
знобкой водой, накрывающей их с ледников.
вьются по паперти молча, всегда босиком.
лампочка на потолке, свет спускается свыше.
водят детей причаститься, ведут хороводы,
хвост ухватив за плавник. исключения нет.
водовороты вращают в себе большеротых,
вера — один из пороков пустых рыбьих дней
как никогда процветает на дне.
медный закат по волнам растекался повидлом,
перетекал светлым бликом, сверкал в чешуе.
как предрекал прежде мудрый, подводный шумер —
к рыбам однажды свалился на голову идол.
он указал в направлении мекки рукою —
в лёгкий безмерный покой, взгляд бросал в небеса.
слёзы с лица его воды со временем смоют,
время придёт прозвучать безъ яз ы голосам.
он сделал это, не ведая сам.
глухо шептали молитвы в кораллах-михрабах,
рыба священнослужитель пропела нашид.
что ещё нужно для рыбьей бездонной души —
вечности в боге гниющем, но верится слабо.
бог разлагался, чернел и, ко дну прирастая,
мягко от веры отваживал юных мальков.
рыбы, пугаясь, сбивались в огромные стаи,
плыли, бросая религию, так далеко,
где отродясь не бывало икон.
рыбы в безвременье молятся, молятся стаей,
даже, не думая, веру свою берегут.
сколько на дне океанском гальюнных фигур
я, если честно, не знаю.
***
"Сфинкс"
Песочный человек.
Песок на вороте, в сандалиях,
Песок на мне, песок во мне,
На голове.
Сыпучи дали.
Песок как будто снег,
Как снег души.
Экскурсоводка Ксения спешит, скользит в пусты
А мы так бегать не уме
И от неё отстали.
А воздух плавно стынет
Красиво здесь местами, а мы не..
Не понимаем этой красоты.
Ну что это такое - полулев?
Полулежит
И полуправ.
Когда-то досточтимый египтянин,
Исполнившись в своём рукомесле,
Решил - пора
Вложить в благое дело часть души,
И камень тянет-тянет,
Вытянуть не может.
Спина согнулась, выуглилась кожа,
И получилось то, что не назвать -
Кривые лапы, острый рот.
Лицо раба, а тело льва,
Лицо раба, а тело льва.
А почему же не наоборот?!
Их путь был не таков,
Звериными лепили головы египетских богов,
Родили нам загадку человечества.
А ныне целят пирамиды-хабазины в облака
И подставляют свету плечи.
За утром вечер, время сточит камень
Своими мускулинными руками
Обычными пустыми воскресеньями.
Закат.
Мы видим, как издалека
Нам, хитро улыбаясь, машет Ксения.
аю́о аю́а сказал человек закавыченный.
погоны на старой дырявой шинели без лычек,
по бычьи мычит, смотрит вверх как свинья
на меня. я - обычный, таких нас тут тысячи
северян.
маéо мяéё и бьёт головой о ступень.
распластан, расхристан у паперти. долго ли долго ли
сидеть ему вечность под богом под богом ли,
сдаваясь толпе.
всё самое важное писано на бересте.
у храма огромные двери резные и толстые стены.
они и меня поражают, не только блаженных.
он словно из нескольких сшит-перешит,
у нищего уши телячьи, немытые вши.
он слушает молча, когда запоёт благовест.
и колокол бьёт не снаружи, а прямо в его голове.
и колокол бьёт не снаружи исья́сте ия́се.
я слушаю молча.
стихают по осени ива и ясень,
мальчишки на ужин бегут, веселясь,
кидаясь всугонку камнями в блаженного.
счастливого не нагадали на воронограе.
вари́и ивáри, а может и вовсе глумились, играя.
а я - это я,
мне кажется, сам я ушёл далеко,
читаю и мыслю, молюсь на иконы. и, вроде бы,
наивно никем не влеком.
юродивый знает о том, что юродивый,
все прочие попросту выселки дураков,
безликово-фоновый шум.
даю ему хлеба и денег полушку.
кушу откушу укушууу.
покушай малясь, не говей, да дождями запей,
на службу почаще ходи, хорошо тут в приходе.
и пусть на тебе и в тебе заживает всё как на клопе.
гордыню, блаженный, смири,
и станешь как я - юродивым.
аю́а аю́ё
***
с одного сапога аня пьёт сама
с другого поит коня
это страна ежедневных дождей
заоблачная самара
когда конь допивает воду она наклоняется
хватает сапог
и выливает с носка остатки в клумбу с орхидеями
сапоги просушивает на печи
обувается в сенях
ей некогда переживать о ерунде
бабка в детстве аню учила
расти как все но не похожей на меня
и не похожей на других
а после смерти завещала девке сапоги
ещё не стоптаны
неделя за месяцем
по самаре топали потопы
думали перебесятся не перебесились
росли апельсиновые грибы
буянил бык, крушил ограду
сегодня ане снова работать
и только ветры радуют
на малость
клокочут кудри под зонтом
за горизонт прячется дождь
а утром сначала:
с одного сапога аня поит коня
с другого пьёт сама
она их путает не от ума
а конь не силится её понять
над городом степью лесом
вода каплет освящённая
не бесная
с неё и здоровье и по дому слад
каждый вечер аня молится и просит ещё
хочет чтобы дождь промыл раны добела
помолилась помолилась прилегла
сапоги сготовленные у полатей
захочешь убрать не уберёшь
соседи просят аня может быть хватит
надоел уже дождь
***
"Иное небо"
закатное бордовое нутро
едва ли не сочится с узкой смычки.
с кудрявой бородою хлебороб
закостенелым пальцем тычет
туда, где прежде мужики
паслись у речки, ошиваясь,
стояли здания на сваях.
теперь поглянь — а нет таких.
сейчас земля заместо неба,
а к небу вниз притягивает хлеб.
навыворот кобыла тянет плуг,
и быть солнцестоянию, теплу
немного ближе к сивым нивам.
смотрю на небо прямо вглубь —
оно по своему красиво.
а хлебороб, кнутом шпыняя
с реки довольных мужиков,
глядел на марево-коня.
дышалось, думалось легко.
расклеен и развёрнут, внове сшит,
изменчив наш цветущий мир —
в нём небо не снаружи, а внутри.
и ни души.
***
"Обломок разбитого корабля"
рыбы в безвременье молятся, молятся, дышат
знобкой водой, накрывающей их с ледников.
вьются по паперти молча, всегда босиком.
лампочка на потолке, свет спускается свыше.
водят детей причаститься, ведут хороводы,
хвост ухватив за плавник. исключения нет.
водовороты вращают в себе большеротых,
вера — один из пороков пустых рыбьих дней
как никогда процветает на дне.
медный закат по волнам растекался повидлом,
перетекал светлым бликом, сверкал в чешуе.
как предрекал прежде мудрый, подводный шумер —
к рыбам однажды свалился на голову идол.
он указал в направлении мекки рукою —
в лёгкий безмерный покой, взгляд бросал в небеса.
слёзы с лица его воды со временем смоют,
время придёт прозвучать безъ яз ы голосам.
он сделал это, не ведая сам.
глухо шептали молитвы в кораллах-михрабах,
рыба священнослужитель пропела нашид.
что ещё нужно для рыбьей бездонной души —
вечности в боге гниющем, но верится слабо.
бог разлагался, чернел и, ко дну прирастая,
мягко от веры отваживал юных мальков.
рыбы, пугаясь, сбивались в огромные стаи,
плыли, бросая религию, так далеко,
где отродясь не бывало икон.
рыбы в безвременье молятся, молятся стаей,
даже, не думая, веру свою берегут.
сколько на дне океанском гальюнных фигур
я, если честно, не знаю.
***
"Сфинкс"
Песочный человек.
Песок на вороте, в сандалиях,
Песок на мне, песок во мне,
На голове.
Сыпучи дали.
Песок как будто снег,
Как снег души.
Экскурсоводка Ксения спешит, скользит в пусты
А мы так бегать не уме
И от неё отстали.
А воздух плавно стынет
Красиво здесь местами, а мы не..
Не понимаем этой красоты.
Ну что это такое - полулев?
Полулежит
И полуправ.
Когда-то досточтимый египтянин,
Исполнившись в своём рукомесле,
Решил - пора
Вложить в благое дело часть души,
И камень тянет-тянет,
Вытянуть не может.
Спина согнулась, выуглилась кожа,
И получилось то, что не назвать -
Кривые лапы, острый рот.
Лицо раба, а тело льва,
Лицо раба, а тело льва.
А почему же не наоборот?!
Их путь был не таков,
Звериными лепили головы египетских богов,
Родили нам загадку человечества.
А ныне целят пирамиды-хабазины в облака
И подставляют свету плечи.
За утром вечер, время сточит камень
Своими мускулинными руками
Обычными пустыми воскресеньями.
Закат.
Мы видим, как издалека
Нам, хитро улыбаясь, машет Ксения.
***
а давай я тебя не люблю приходи потом
накрывай покрывалом глаза заплетай зачем
извивайся цепляй ядовитым тобою ртом
уходи навсегда не запомню давай пока
одевал в колокольный бой оставался до
приходил вчера и сегодня то да то нет
на могиле тугой петли детка mi amor
выбивается яркой мастью себя поправ
на могиле тебя из себя прорастут цветы
одевайся пошли неестественно долог сон
догорают последней травой до села мосты
где-то вышли и сели того помянуть кто нет
***
испепелен весенним ноябрем
сухим асфальтом именем твоем
исчадием до нереста в руке
я маленький китаец в кипятке
и свет и бог и целая страна
я пуст но почему не видно дна
***
капитан красно-белого судна не знает пощады
капитан красно-белого судна увидит экватор
капитан улыбнется его красно-белое судно
станет новым ковчегом не чтущим законы ликурга
вы просили воды много соли вы просите солнце
улыбнуться однажды вы просите миф чтобы верить
вы просили удачи в канун капитан улыбнется
он от мели и волн навсегда застрахован всевышним
капитан красно-белого судна не просит пощады
в бой ходили мы все капитанами лишь единицы
на удачу орел или решка греби из кармана
все закончилось правда все видели белую птицу
***
наша тишь
убаюкивает не обнимая
прячет вещи в комод
чтобы достать весной
гладит птиц
с махровыми перьями
вяжет закаты
яблочным полусном
где ты милый
ходишь один
прячешься в тишине
дубовым криком
***
как торжествующе прекрасна
та истина что никогда
не будет к истине причастна
как притягательны стада
танцующие у обрыва
с него не прыгнут никогда
как дообеденная слива
ничей не портит аппетит
знамением аперитива
так чайка по небу летит
и я кричу тебе «привет»
и смерть проскальзывает мимо
***
порадуйся порадуйся свободе
порадуйся и просто просто просто
обуйся и не стой на переходе
одумайся и небом слушай воздух
и не ломай себя худые ветки
и полноводные его послушай реки
и оставляй на пнях седые метки
и разровняй во снах немые вехи
как хорошо на воле люди люди
седлай седлай поймай за гриву ветер
как тысяча дорог на перепутье
как искренен как долог и как светел
Свяжитесь с нами по любому вопросу по почте или в социальных сетях
hipstream@yandex.ru